Рецензия на книгу

• 

  bastanall26 декабря 2022 г.

  Человек, отпустивший прошлое

  Лев Глебович Ганин, 25 лет, эмигрант, Берлин: всё раздражает, особенно соседи по пансиону, из которого пора выселяться, да и из страны пора уезжать, но нет сил даже порвать с любовницей, вызывающей уже даже не раздражение, а отвращение. И вот случайное знакомство вырывает его из настоящего и бросает в сладкую пучину воспоминаний.
  Лёва, 16 лет, подросток на каникулах, Воскресенск: всё прекрасно, особенно девушка, которую он встретил, гуляя по окрестностям после выздоровления, и которая стала его первой любовью.
  
  Пожалуй, это роман о молодом человеке, который, находясь в эмиграции, вспоминает первую любовь, случившуюся с ним ещё на родине, много лет назад. Конечно, он не может не идеализировать девушку, которую вспоминает, — так уж устроена наша память. Но трагичность начинается с того, что юный Лёва, который в тот год болел, как будто предсказал свою любовь — по сути он влюбился в выдуманный образ, что наложился на девушку, которую он встретил чуть позже.
  Но кроме этой глубины чувств к одному человеку в книге есть ещё и чувства эмигранта к покинутой им стране. Образ Машеньки, первой любви, образ юности и образ родины для Ганина сливаются воедино, накладываясь друг на друга. Даже то, что Ганин не помнил первой встречи с Машенькой, похоже на то, как человек не помнит первых лет жизни: это что-то, что было пред памятью, что-то изначальное и вечное, как судьба — или как Родина.
  Описанные в дальнейшем мимолётные встречи Лёвы и Машеньки, их нежные свидания, узнавание друг друга, милая привязанность — всё это было историей первой любви, что неимоверно согревала сердца (наше, читающее, и Ганина, вспоминающее). Впечатление усиливалось из-за того, что берлинская реальность Ганина была полна раздражения, глухой злости и бессилия, слабости воли, невозможности что-то сделать с собой и со своей жизнью.
  Но там, в прошлом, в России, жизнь была такой простой и славной, отношения с Машенькой — такими чистыми и светлыми, что от этого у меня даже щемило в груди. Вспоминались собственные шестнадцать лет, влюблённость и робость. В каком-то смысле Лёве с Машей даже повезло, между ними не было недопонимания, недомолвок, необоснованных претензий на жизнь другого. Такая первая любовь бывает только в книжках… Но читать об этом всё равно приятно.
  Больше всего меня, пожалуй, интересовало, что с ними в итоге случилось, если спустя девять лет Лев Глебович Ганин оказался один, в Берлине, да ещё под чужой фамилией? Что вынудило их расстаться? Впрочем, если говорить начистоту, берлинский Ганин — достаточно неприятный тип, чтобы в прошлом попросту не захотеть жениться на своей первой любви. Отношения Ганина с Людмилой в настоящем явно показывали его с худшей стороны. Что в итоге случилось с милыми подростками, раскрывать не буду, но мне нравится, насколько не-идеальным автор показал своего героя. Реальные люди — довольно-таки неприятные существа.

  К слову о Людмиле (имя-то какое литературно русское!). В книге было три девушки: Машенька, Людмила и Клара — идеальная прошлая любовь, тягостная реальная любовь и любовь несостоявшаяся, безответная. Если уж Машенька вызывает ассоциации с Россией, оставшейся в воспоминаньях, — драгоценной и идеализируемой, — то Людмила для Ганина стала такой же неприятной и тягостной, как вся русская эмиграция, в среде которой он находился теперь. По аналогии для Клары напрашивается сравнение с Германией, где он теперь жил (у неё даже имя, подходящее для немок), но где так и не прижился. Не уверена, что автор закладывал подобные смыслы в этих героинь, но я не могу отказаться от них, — так они мне понравились.
  Интересно, что относительно Машеньки Ганин не сомневался, что та его до сих пор любит. То случайное знакомство с соседом не только всколыхнуло память и сердце, но и стало обещанием новой встречи в ближайшем будущем, вот почему Ганин бредил прошлым почти неделю. Память о прошлом, заново пережитая любовь убедили его, что и Машенька относится к нему по-прежнему, поэтому Ганин радостно строил планы на их встречу. Впрочем, сейчас речь не о том. Про Клару мы знаем из её мыслей, что она любила Ганина безответно, бессловесно, хотя и считала непорядочным человеком, способным на преступление (была там ситуация, когда она подумала, что он собирается обворовать кого-то). Людмила его вроде тоже любила, но по-другому: грубо, навязчиво, скорее играя на его совести и нервах, чем искренне. При этом она считала само собой разумеющимся, что её чувства взаимны. Если продолжать развивать ассоциации, упомянутые выше, то значит ли это, что Россия бы любила своего человека даже в разлуке, продолжая идеализировать и тосковать? И что Германия приняла бы его в распростёртые объятья, готовая простить все недостатки и несовершенства? И что сообщество русских эмигрантов считало само собой разумеющимся, что Ганин разделяет все их чувства? Интересная мысль, стоит обдумать.
  
  Итак, насколько нежной и сладкой и тёплой была память о жизни в России, настолько же мучительно описано бытие в Берлине. Выразительный контраст, не правда ли? Он нужен не только для того, чтобы приукрасить прошлое, он ещё и усугубляет картину настоящего. Ганину страшно не нравилось в Берлине. И город в целом, и русский пансион, и особенно люди, его населяющие. Этот островок русского быта, как бы вырванный из контекста, бесконечно его раздражал. Думаю, в какой-то мере герой передавал чувства Набокова, который писал этот роман, как раз когда жил в Берлине: совпадали их обстоятельства, их возраст, их прошлое — логично предположить, что и отношение к миру было одинаковым.
  Героями романа стали русские люди. В прошлом — само собой, но даже в настоящем Ганина окружали сплошь русские эмигранты, а местные жители появлялись только в качестве безымянного фона. Так автор словно подчёркивал изолированность эмигрантского сообщества на временной «новой родине». Эмигранты в его представлении считали себя избранными героями, что бессильны спасти родину, а потому вынуждены отступить, — но никак не трусами и беглецами.

  
  — Вы как — любите Россию?
  — Очень.
  — То-то же. Россию надо любить. Без нашей эмигрантской любви России — крышка. Там её никто не любит.

  Изо дня в день подобное заблуждение и узость взглядов не могли не набить оскомину. Поэтому я могу понять Ганина. Но была одна вещь в берлинских реалиях, которая мне запала в душу: с лёгкой руки «хозяйки» (точнее, автора) комнаты в пансионе нумеровались листками из отрывного календаря:

  
  В комнате первоапрельской — первая дверь налево — жил теперь Алфёров, в следующей — Ганин, в третьей — сама хозяйка, Лидия Николаевна Дорн, вдова немецкого коммерсанта, лет двадцать тому назад привёзшего её из Сарепты и умершего в позапрошлом году от воспаления мозга. В трёх номерах направо — от четвёртого по шестое апреля — жили: старый российский поэт Антон Сергеевич Подтягин, Клара — полногрудая барышня с замечательными синевато-карими глазами, — и наконец — в комнате шестой, на сгибе коридора, — балетные танцовщики Колин и Горноцветов, оба по-женски смешливые, худенькие, с припудренными носами и мускулистыми ляжками.

  И время действия романа — апрель. Мне кажется, это тоже привносит какой-то символизм, ведь, с одной стороны, это очень холодный и муторный месяц, когда мир ещё не оправился от зимних холодов, но уже начинает постепенно оживать. Середина весны — равновесие между зимним «умиранием» и летним «возрождением». Ганин тоже застыл на этой грани, а потом всё-таки ухнул в лето.
  (Кстати о птичках наших, о голубочках: возможно, придётся запретить и эту книгу, и всего Набокова, ведь его герой не мог порицать «голубиное счастие этой безобидной четы», то бишь Колина и Горноцветова. Такие взгляды на мир слишком современны для той «политики партии», что мы можем лицезреть сегодня, хотя уж почти сто лет минуло. О времена, о нравы… Если какие-то узколобые «специалисты» в данной деликатной теме захотят представить русскую литературу без Набокова, то всю национальную литературу можно сразу смело хоронить как обречённую на отчаяние, мрак, смерть и забвение. А хотя нет, постойте, подождите, Набокова же нет в школьной программе, да? Значит, я опоздала со своим пророчеством, оно уже сбывается.)
  Из этого описания соседей по пансиону не очень-то понятно, чем они так бесят молодого человека, поэтому просто поверьте на слово. Алфёров в книге специально выписан неприятным типчиком (как-никак, он муж, не достойный своей жены). А вот Подтягин выписан просто старым и потерянным, и мне было его очень-очень жалко (кстати, и имя у этого русского поэта под стать: он вам и Антон, он вам и Сергеевич, как будто скрестили Чехова с Пушкиным, и я каждый раз вздрагивала, когда к нему по имени-отчеству обращались). Я благодарна автору уже за то, что он не умер у меня на глазах. Но ему настолько не свезло во всём остальном, что я порой даже думала: «Ну пусть бы Подтягину уже удалось увидеть Париж и умереть, как в той присказке, я согласна даже на это, только не мучай старика, автор!» Но как получилось, так получилось.
  В итоге образ русского поэта, загибающегося в берлинском пансионе («в доме теней», как сказал Ганин), где Подтягин бесконечно и бессмысленно застрял, — этот образ стал как бы символом всей русской эмиграции тех лет: цепляющейся за русский быт, мечтающей увидеть родину хотя бы перед смертью, но бесцельно бредущей по жизни дальше, а иногда даже не способной к движению, застывшей, застрявшей, печальной, потерявшей смысл существования, даже не знающей, почему ей приходится умирать на чужбине…
  Ганин от всего этого ушёл, освободился.
  ***
  Об этом художественном образе стоит поговорить отдельно. Ганин не просто главный герой, что развивается с ходом времени. Сами его изменения буквально являются сюжетом романа. С психологической точки зрения он максимально достоверен, и, кажется, это единственный раз, когда автор настолько сильно списывает героя с себя. Ход разумный для 27-летнего автора, который пишет свой первый роман, — образ героя получается простым, сильным и максимально правдоподобным.
  Характер Ганина можно понять уже по первой сцене, когда он застревает в лифте (какое модное, однако, происшествие для 1925 года) с неприятным соседом по пансиону. И внешний вид немолодого господина Алфёрова, и его фатализм Ганину не по вкусу, потому что сам Алфёров ему противен, то есть ганинская бурная деятельность в замкнутом пространстве уходит корнями в противостояние неприятному человеку. В принципе, так всё и повторялось в дальнейшем: чем сильнее Ганина угнетала ситуация, тем сильнее хотелось ей противодействовать. В начале романа этот персонаж страдал от «бессилья воли» — это было связано как раз с тем, что у него были деньги, ему больше не надо было бороться за выживание, оставалось просто уехать, хотя и непонятно, куда. Всё в порядке, с чем бороться? Разве что с Людмилой, которая тянула из него жилы, вынуждая остаться с ней, но противостояние такому «мелкому характеру» не сподвигло бы Ганина на Подвиг Отъезда. Он пошёл к Людмиле, только когда уже был уверен в победе. Так что обстоятельства располагали его к тлетворному разложению бездельем и бесцельем. А вот когда неприязнь к берлинской жизни в целом и к пансиону в частности достигла пика, Ганин как будто почувствовал вкус к жизни (но тут ещё надо помнить, что пик был в то же время, когда Ганин заново переживал прошлое, так что реальной движущей силой для отъезда в новую жизнь всё-таки стала любовь к Машеньке и освобождение от неё).
  Но мне кажется, что если бы у Машеньки не был такой противный муж, так близко оказавшийся рядом с Ганиным, тот вряд ли задумал бы «выкрасть» Машеньку у мужа из-под носа (хотя всё равно окунулся бы в воспоминанья сладких дней любви, из которых почерпнул бы немного сил). Однако в итоге Ганин поступил совсем не так, как я ему тут приписываю сейчас. Почему же я уверена в этой странной, скажем так, боевитой черте его характера? Да потому что Набоков создал персонажа, очень похожего на реального человека, а людям свойственно принимать решения не только под давлением обстоятельств (в случае Ганина — в противовес им), но и под воздействием эмоций. Именно эмоциональное развитие в течение книги приводит к тому, что этот герой в финальной сцене просто встаёт и уходит. Это любому покажется неожиданным, но только люди, которые ничего не смыслят в эмоциях, назовут такое поведение непоследовательным и недостоверным.
  А дело всё в том, что тоска по прошлому после разрыва — это естественный для нашей психики механизм, чтобы пережить утрату, отпустить прошлое и двигаться дальше. Люди, которые не плачут, подавляют эмоции, скрывают чувства, боятся потревожить память о прошлом или держатся за него зубами и ногами, — они застряли там и загибаются в своих нынешних жизнях подобно Подтягину. Ужасная участь, никому такого не пожелаешь.

  Тогда как Ганин, ставший главным героем книги, переживает всё и отпускает. Его изменения, оказавшиеся в центре сюжета, — это перемена в отношении к Машеньке и к Родине (что равнозначно в данном случае). В начале романа Ганин подавлен, но воспоминания о самых счастливых годах жизни наполняют его новой силой, открывают второе дыхание, и в память своей вечной любви к Машеньке Ганин даже собирается её увести из-под носа мужа. Однако, заново прожив все воспоминания, он насыщается им, приходит к полному покою в мыслях и чувствах — и теперь он способен на прощание. Поэтому в конце книги он полностью оставляет прошлое в прошлом. Можно сказать, Ганин перестаёт быть эмигрантом — человеком, вынужденно покинувшим родную страну, — и становится просто странником в поисках нового дома. Эмиграция в таком представлении начинает казаться болезнью ума, помрачением рассудка, а освобождение героя в финале — выздоровлением. Этому импонирует и душевный упадок героя в начале книги, который к концу превратился в воспарение духа: когда ты освобождаешься от прошлого, крылья так и просятся в полёт.

  Тогда, спрашивается, почему бы не назвать роман «Ганин», почему же он назван по имени его первой любви, Машеньки? Вопрос интересный. Если взять роман Набокова «Пнин», там сразу понятно, чья фигура в центре сюжета. Но здесь фокус как бы смещается с того, кто уезжает, на того, кого он оставляет. Кого и что. О новой жизни Ганина нет ничего, что могло бы дать нам подсказку, как она сложится. Мы только знаем, что он отправляется в путь с новыми силами, готовый жить и сражаться. Но почти всю книгу его занимают другие чувства: тягость настоящего и сладость ушедшего прошлого. Чтобы, наконец, отринуть это, Ганин почти неделю смотрит сердцем на образ Машеньки, сохранившийся в памяти, даже сама ласкательная форма её имени как бы намекает, что роман назван не в честь этого персонажа, а в честь воспоминаний о нём. (К тому же, хотя автор почти весь роман называет Ганина Ганиным, на самом деле это даже не его фамилия, ведь он живёт в Германии по фальшивому паспарту, — и если бы роман назывался по фамилии главного героя, то с учётом этого факта суть романа исказилась бы для читателей, а важный для автора акцент сместился бы с памяти на фальшивое существование).

  Для меня эта вымученная личным опытом история заканчивается нотой надежды, хотя за спиной у героя, покидающего Берлин, остаётся не только трепетно любимое прошлое, но и мрачный застой «дома теней», и тревожная подвижность железнодорожных артерий немецкой столицы, и даже экзистенциальный опыт Ганина в киносъёмках, после которых он впервые как будто задумался о мире идей и символов, что продолжат существовать, даже когда их создателей, людей, не станет. (Прекрасная сцена, оставлю для вас удовольствие пережить её лично). Этот опыт привёл героя к мысли о том, что та идеальная, образная, проще говоря, символическая Россия, за которую он держался вместе с другими эмигрантами, — она не нуждается быть спасённой ими, она продолжит существовать дальше, даже когда их не станет. Так не лучше ли уже сейчас жить дальше, двигаться дальше, не откладывая жизнь до точки невозврата, как делали это некоторые? Что ж, думаю, Набоков был прав, эмиграция — это не конец жизни. И сегодня его опыт актуален как никогда.

  P.S. Замеченные мной особенности стиля — это колоритный русский язык, который Набоков увёз с собой в эмиграцию, и тайная жизнь вещей, как будто обладающих собственной волей. Но это только первый роман Набокова и третий, прочитанный мною у него, надо будет прочитать все русскоязычные его тексты, чтобы сделать полноценные выводы.

  43

  1K