Рецензия на книгу

• 

  rvanaya_tucha21 ноября 2013 г.

  В вас что-то есть, — говорил Григорий Михайлович, —
  только не возьму в толк, что именно. А, может быть, и вообще ничего нет.
  И. Грекова «Ленинградский университет в 20-х годах»

  Есть такая литература, которая прямо Литература. Она выписана, выстроена, выделана. Её изучают в университетах, серьёзные мужчины делают о ней доклады на конференциях, она присутствует в списках «к обязательному прочтению».

  А есть как будто просто проза. Просто рассказы — от слова «рассказывать». Если они незаурядны, они остаются в эпохе литературой второго ряда, а если они пустые, они исчезнут и потонут. Тексты И. Грековой — совершенно простая проза, бесхитростная; в ней не видны никакие нитки, потому что не нужно было швов. В ней нет игры с читателем, повествование от первого лица с лёгкостью сменяется авторским, всепроникающим. Да и нет, в сущности, между ними различий, кроме местоимений и глагольных форм: про кого и от лица кого бы ни был текст, в голове всегда один образ рассказчика — женщина средних лет или старше, много видевшая, но не утратившая силу восприятия, добрая, но серьёзная, умная, но не занудная, трогательная, понимающая. И ты почти слышишь её голос, такой... бабушкин.

  Это просто проза, но совсем не заурядная.

  Мама говорит, что Грекова — это настоящий соцреализм. Не знаю, что она имеет в виду. Но мне кажется, Елене Сергеевне Вентцель должны верить все, ну, кроме разве что совсем заскорузлых циников. Потому что, мне кажется, она пишет очень человечно.

  
  И. Грекова поразила меня.

  Тем, что в ней полна вера в каждого человека. Во «Вдовьем пароходе» она прямо говорит об этом, но и во всех остальных рассказах это чувствуется. И удивляет. Когда я прерывала чтение и немножко жила в мире, мне эта вера начинала казаться неправдоподобной, потому что всё-таки столько вокруг закрытых ушей и заткнутых ртов. Но всё же я снова открывала книгу, читала и не чувствовала фальши. Действительно можно верить, что каждый человек по-своему прав, что, если захотеть, можно понять каждого, что нет безнадежно злых людей, есть несчастные люди; что каждый человек, действительно каждый — сложное существо, большее, чем то, что мы видим.

  И рассказами. Каждый раз я начинала читать и скоро уже думала: ну вот, в рассказах всё-таки банальщина и простота, ну вот, как и у многих писателей такого плана, за границей программных произведений начинается скука, ну вот, зачем я взялась... А потом — раз — и что-то такое она напишет, что сижу и не понимаю: как?! Именно в последний момент, когда подступает горькое сожаление от еще одного пустого текста в твоей читательской жизни, Грекова говорит одну фразу, и всё преображается. Всё становится на свои места, и сразу меняется перспектива: глубже, чётче, больше. Сначала всё, как по учебнику, как в сказке: герои, антигерои, испытания, обряды перехода, волшебные помощники, новая жизнь, замаливание грехов — а потом последняя фраза, и сказка становится жизнью.

  
  «Вдовий пароход» я очень хорошо вижу. Может быть, потому что всё-таки смотрела советские фильмы, может быть, потому что много думала об этой эпохе и представляла её в бытовых мелочах. Но я легко представляю себе кадры. Коммунальный коридор, двое проходят мимо, не здороваются. Бедная комната с пружинной кроватью. Тазы на плите на кухне коммунальной квартиры, бельевые верёвки, чей-то ужин. Замкнутая Ольга Ивановна. Буйные остальные. Представляю всех мужчин: как они пьют водку, едят щи, смотрят на Анфису, разговаривают с соседками. И почему-то очень хорошо, мучительно ясно представляю себе Вадима: вот он маленький король в Доме ребёнка, вот он угрюмый парень в стройотряде, вот он, лоботряс, в университетской аудитории, вот он, в тулупе, на целине, и вот он молчит и смотрит исподлобья. А может быть, это оттого, что так хорошо и точно написана Грековой не какая-то история, а всё-таки сама жизнь? Не знаю, может быть. Сейчас это уже недействительно, сейчас об этом же по-другому скажут, по-другому напишут, по-другому это проживут.

  Это жизнь, потому что продолжается дальше, потому что так и плывёт вдовий пароход. Ничего не кончилось, просто мы отошли от окна и занялись своими делами, больше не смотрим. Закончилась одна жизнь, началась другая, плывёт пароход. Один из самых удачных финалов из подобных, опять же — Грекова Мастер последних фраз.

  Да, многие страницы про Вадима я читала с трудом, с ужасом чувствуя подступающую тошноту — до того это отвратительно, до того мне знаком этот облик, до того это правда. Но меня поразило, что здесь нет ничего о неправильном воспитании, здесь есть только плач о бесконечном, бесконтрольном, животном материнстве. Все мы понимаем, что можно, а что нельзя, а повесть о чём-то большем, чем методики воспитания. О любви, может быть.

  
  И правда, дети Анфису любили. Все с вопросами обращались. Например:
  — Анфиса Максимовна, а зачем гусь?
  Гуся ребята в глаза не видели, выросли в городе. Анфиса им объясняла как могла:
  — От гуся перо, от пера подушки, от подушек сон сладкий, пуховой. Ты спи-поспи, моя деточка, говорит сон. А деточка спит, и в ушах у него колокольчики серебряные так и звонят...
  — Звонят... — повторяли дети.
  А еще кто-нибудь спросит:
  — Почему гусь лучше курицы?
  А у нее сразу готов ответ:
  — Потому что у гуся шея. С такой шеи далеко видно, до самого края света. Спросит краесветный житель: «Кто это на меня с такой высоты смотрит?» А ему говорят: «Это гусь»...
  И довольны дети. А то подерутся — и сразу к ней:
  — Анфиса Максимовна, он меня...
  — А ты что?
  — А я его.
  — Оба хороши, — говорила Анфиса, — а ну-ка оба сюда, один под правую руку, другой под левую. Две руки у меня, два домика. В каждом домике печка, в каждом домике свечка, в каждом домике фунтик с укладочкой...

  
  Захочется запомнить это, навсегда вложить в себя. Несмотря ни на что, во мне совершенно не осталось тяжёлой тоски после повести, и это бесценный дар. Печаль моя светла.

  ***

  
  Мне самой в то время жилось неплохо. Жизнь баюкала меня, как езда. Есть люди, которые больше всего любят ехать, все равно куда, все равно как: в поезде так в поезде, в машине так в машине. Мимо них мелькает, и им не скучно. Я дошла в этом деле до крайности. Я могу ехать, не двигаясь с места. Я сижу, а мимо меня течет жизнь, завораживая сменой подробностей. Капля наверху висит, сверкает, наливается, падает. За ней другая. Это захватывающе интересно.

  14

  75