Рецензия на книгу

• 

  commeavant19 октября 2013 г.

  Есть у меня одна противная привычка: хвататься в художественных произведениях за какой-нибудь, кажется, не особо важный, но интересный лично мне факт и мусолить его по-разному. Вот и с Петровичем так получилось. Заинтересовало меня, зачем автор названиями больших частей романа — книг — выбрал ангельскую иерархию Псевдо-Дионисия. Еще и нисходящую, от Серафим до Ангелов. Интернет на то молчит — по крайней мере, англоязычный и русскоязычный. Вероятно, сербы уже догадались, с девяностых-то годов, но с сербским языком не дружу, наткнулся на одну статью, да и то негустую. Посему будем искать смысл самостоятельно и надеяться, что он там в принципе есть, а не только мистификации для и красивости ради.

  Итак, согласно трактату «О небесной иерархии», который приписывают святому Дионисию Ареопагиту (потому неизвестный автор и назван Псевдо-Дионисием), ангельский мир поделён на девять чинов: три триады по три чина. Серафим, Керувим, Престолы; Господства, Силы, Власти; Начала, Архангелы, Ангелы. Каждый высший чин включает в себя все достоинства нижних, а также имеет свои собственные, но нижний чин не имеет достоинств высшего; потому-то все девять чинов называются ангелами, но не могут называться, например, Керубим. (Допустимо ещё название Силы небесные, но там своя история.) Первая триада наиболее близка к Богу, последняя — к людям.

  Книги романа имеют названия ангельских чинов по нисходящей: первая книга Серафим, девятая — Ангелы. Между первой и последней книгой проходят сорок дней осады церкви. Сорок дней Христос постился в пустыне и затем был искушаем дьяволом (кстати, Сатана по чину — падший Керув), на сороковой день после воскресения Христос вознесся к небесному трону. Это нужно для понимания символизма названий глав. В тексте каждой книги единожды и мимоходом встречается её название, что является единственной очевидной отсылкой к заглавиям.

  В статье Б.Туранянина «Князь мира сего как герой двух сербских романов» Псевдо-Дионисий предстаёт чуть ли не гностиком, утверждавшим наличие божественной тьмы даже в чистейшей доброте, в то время как чернейшая из бестий ада не до конца зла. Петрович, вдохновившись этими мыслями, а также сербскими преданиями, бросается писать роман, где в иерархии подзаголовков использует ангельскую. Но почему нисходящую?

  Спускается ли роман с плана духовного, наиболее близкого к божеству, на план земной, близкий к людям? Пожалуй, если за связующее звено между прошлым и настоящим, сном и явью, божественной сферой и человеческой принять рождение ребёнка — события, к которому плавно и неторопливо спускался роман с пьедестала псевдо-исторического эпоса со множественными связями. Не правда ли, постмодернично: включить намёки на неизвестного автора, прикрывшегося чужим именем, в ткань магорелистического романа, романа с расширенной реальностью? Христос на сороковой день вознёсся по головам ангелов к престолу Господню, на место рядом с Серафим, а новая душа на сороковой день осады, когда пала церковь Св.Спаса, спустилась на землю, чтобы воплотиться в человеческом младенце. И неважно, что события разделяют семьсот земных лет; в романе, вдохновлённом христианским философом, время символично и нелинейно.

  Постепенно и плавно Петрович меняет жанр: если в первых книгах нам недвусмысленно тыкают в лицо магией и эпическим размахом Средневековья, то ближе к концу повествование фокусируется на конкретных судьбах конкретных людей (пусть и проходящих сквозь стёкла, живущих во сне и убегающих от Вечного Жида) времён распада Югославии. И это прекрасно, господа, ибо всё-таки есть надежда, что не для красного словца и бравуры писатель раскидался патристикой. Есть надежда, что мы распутываем клубок смысла и проникаем в авторский замысел, а не охотимся на Снарка.

  44

  228