Рецензия на книгу
Защита Лужина
Владимир Набоков
Dakonechno7 октября 2013 г.«И все это было еще так близко, что память не могла найти фокуса и разобраться в том, что ценно, а что сор»
В филологическом плане этот роман – лучшее из всего мною прочитанного; это – ажурная вязь слов, тягучее повествование, абсолютно подходящее к атмосфере описываемых событий: тяжело, медлительно, отточено.
Если говорить о содержании, то это очень сдержанный психологичный роман, с хорошо прорисованными портретами и характерами персонажей, понятной сюжетной и временной линиями, но достаточно тяжелый именно в психологическом плане (такое погружение в настроение героя я наблюдала, кажется, только у Достоевского). Роман о великом шахматисте Лужине, не доигравшем свою самую важную партию, роман о мальчике-аутисте, роман о человеке, погубленном своей же гениальностью.
«Уходящий в конец залы, подальше от шума» - самое верное и точное описание маленького Лужина, ребенка достаточно аутичного, закрытого, тихого – не из-за робости, а, как внимательный читатель понимает позже, именно из-за специфичного склада характера, в котором взаимодействию с другими людьми совершенно не отводится места. Он и дальше будет уходить «подальше от шума», снова и снова, возвращаясь каждый раз в свой деревенский дом, как вернулся однажды, сбежав перед оправлением поезда; и вся его жизнь будет складываться из таких вот повторений: случайных, неожиданных и, наконец, пугающих. Тот самый сценарий из детства, перенесенный во взрослую жизнь, на шахматный стол: он убегает, закрывается, защищается от окружающего, давящего шума вокруг.
На удивление прекрасная линия любви в этом романе: любви немножко жалкой, недоразвитой, болезненной; любви-жалости, «и она смутно думала, что, вероятно, бывают еще блаженства, кроме блаженства сострадания, но что до этого ей нет дела». Не зря жена Лужина так и не получила в романе своего имени: растворившаяся в объекте любви, излучающая какую-то материнскую нежность в отношении мужа – в ней не осталось ничего, кроме навязчивой смутной идеи спасения.
В этот роман погружаешься с головой, несмотря на всю его четкость, уравновешенность и целостность, он очень тяжелый и мрачный, а психоз Лужина открывает перед читателями только необъятную картину безысходности и тревоги – потому я бы не советовала читать книгу всем подряд (ага, а потом читать в рецензиях «полное отсутствие характера у героя», о, камон!), но я прочитала уже дважды и когда-нибудь обязательно вернусь к ней еще.
Лирические отступления у Набокова очень прекрасны, это было даже приятно набирать:
«Были две книги <…> которые он полюбил на всю жизнь, держал в памяти, словно под увеличительным стеклом, и так страстно пережил, что через двадцать лет, снова из перечитав, он увидел в них только суховатый пересказ, сокращенное издание, как будто они отстали от того неповторимого, бессмертного образа, которые они в нем оставили»
«Эти годы войны оказались раздражительной помехой, это было какое-то посягательство на свободу творчества, ибо во всякой книге, где описывалось постепенное развитие определенной человеческой личности, следовало как-нибудь упомянуть о войне»
«Лужин попал в то положение, в каком бывает художник, который, в начале поприща усвоив новейшее в искусстве и временно поразив оригинальностью приемов, вдруг замечает, что незаметно произошла перемена вокруг него, что другие, неведомо откуда взявшись, оставили его позади в тех приемах, в которых он недавно был первым, и тогда он чувствует себя обкраденным, видит в обогнавших его смельчаках только неблагодарных подражателей и редко понимает, что сам виноват, он, застывший в своем искусстве, бывшем новым когда-то, но с тех пор не пошедшем вперед»И тег «заплакала»:
«Он вошел к ней с размаху, словно бухнул в дверь головой, и, смутно увидев ее, лежащую в розовом платье на кушетке, сказал торопливо: «Здрасте-здрасте», и кругами зашагал по комнате, предполагая, что это все выходит очень остроумно, легко, забавно, и вместе с тем задыхаясь от волнения. «Итак продолжая вышесказанное, должен вам объявить, что вы будете моей супругой, я вас умоляю согласиться на это, абсолютно было невозможно уехать, теперь все будет иначе и превосходно», и тут, присев на стул у дарового отопления, он разрыдался, закрыв лицо руками»216