Рецензия на книгу

• 

  TowsendGoshes1 сентября 2022 г.

  Человек ищет не столько Бога, сколько чудес.

  Проза Посвятовской оказывает на меня терапевтический эффект - она будоражит мою память. Я, как пациент, подвергнутый гипнозу, перемещаюсь во времени и пространстве и вдруг обнаруживаю себя юной посреди летней улицы - голова моя седая и жёсткая, как щетина, после работы на стройке. Было, было! В каком году, где угораздило меня обдирать потолок, и чей это был потолок - бросишь читать, вспоминаешь, нет, не пускает память, забилась многолетним сором других событий, но эта голова без косынки, и жёсткость грязных волос, и собственная юность - как новенькие. Это впечатление от рассказа "Чудо", в котором студентки-практикантки, брошенные на грязные строительные работы, отправляются в магазин за тканью на косынки, а находят готовые платочки, будто специально развешанные для них на дереве. Мистика, подарок судьбы, пусть мизерный, бытовой, но такой к месту, ко времени, что невольно думается о провидении, о присутствии высшей силы: всё наладится, счастье не за горами, и всем воздастся. Начнёшь отматывать, перебирать сухие листки памяти - ведь и с тобой было что-то подобное, - уязвленно завидуешь писательской прозорливости: подхватить ощущение, зацепиться умом и всеми пятью чувствами, зачерпнуть в щедрую горсть, чтобы потом просеять сквозь пальцы лишнее и рассыпать на страницах книги; ах!

  Я читала её книги в обратном порядке: первой - "Важенку", вышедшую после книги рассказов, и только потом "Жила лиса в избушке"; гордилась страшно - книжка с дарственной надписью, подаренная автором по случаю встречи. Мы виделись в Санкт-Петербурге накануне Нового года. До этого были знакомы шапочно - вместе учились в литературной школе, ходили одними коридорами, слушали лекции, но не говорили друг с другом. Потом долго дружили в соцсети - удивительно, но так тоже бывает, когда испытываешь взаимное притяжение, читая посты друг друга, заочно знакомясь с семьями, детьми, внуками. На моих глазах там рождалась Важенка, и я помню, как, прочитав кусочек, просила оставить героине это, ещё не окончательное, имя. И вот встретились. Я прилетела в Питер с хором для участия в конкурсе и напросилась на знакомство, теперь уже настоящее. Эта встреча потрясла меня широтой жеста: Лена пришла меня послушать, отдать должное моему увлечению - дома за 5 лет на это сподобились только члены семьи, - запросто приехала через весь город ради каких-то десяти минут. А потом, великодушная, усадила на переднее сидение машины рядом с мужем, потому что отсюда лучше видно её любимый город, а сама назад, и всё время хотела лучший маршрут, взвинчивалась из-за пробок, что не успеется всё намеченное, кормила рассказами про Мойку и Крылова, просила сделать остановку за мясом, а Юра настоял заехать за лучшей самсой, и, наконец, привезла меня домой, где по стенам родные фотографии. Могла ли я мечтать? То есть, мечтала, конечно, именно об этом и мечтала, чтоб впустили в самое сердце, в крепость, подглядеть писательский быт. Кормила щами из квашеной капусты, к щам, конечно, полагалась и водка, но сама же от водки и остерегла - у меня впереди ещё одна встреча, как бы не развезло, пили вино. Свечи зажгла в обрамлении прозрачных, покачивающихся от тепла стеклянных капель. Я смотрела и слушала, и мне казалось, что атомы внутри неё движутся новым, не виденным раньше порядком - в её расположении ко мне не было никакой театральности: ни заискивания, ни превосходства, ни скучающих зевков, ни вымученного гостеприимства - ничего, что можно было ожидать от этой странной встречи. Казалось, так она и живёт: ласково воркует с мужем, любуется жизнью за окном, к ужину подаёт рюмку белой и зажигает свечи. Говорили, говорили и не наговорились, конечно. Провожая, подарила мне "Лису". Драгоценная встреча, в которой непостижимым образом мелькнули важные мотивы её прозы: и дорога, и сытые ароматы, и атмосфера дома, и откровение душевной близости.

  Удивительный этот сборник, читаешь - как дышишь, проживаешь чужую жизнь, как свою, скользишь за героями в спальню, и в кухню, и куда-то ещё, осязаешь, вдыхаешь, видишь, слышишь. У Посвятовской редкий изобразительный дар, основанный на внимательном, изучающем взгляде, на личном чувственном опыте. То, что некоторые сцены она пишет, как художник, с натуры, - факт, подтверждаемый самим автором: может прийти на место действия, чтобы дождаться нужного света и настроения. Картина поэтому приобретает не просто сходство, которому веришь, но необходимую её художественному миру объективность. Такой взгляд на мир отделён от смотрящего, это не герой так видит, это так есть на самом деле, независимо от него. Это очень важный момент, потому что Посвятовская - не морализатор, она не терпит прямых оценок, но растворяет их в описательных эпизодах природы, архитектуры, интерьеров, внешности. Вот, например, из рассказа "Однажды на Мойке", одного из любимых: "На улице вздрогнули от каменного дыхания Исаакия, совсем рядом, у щеки. Смотрели, запрокинув лица. Колкие снежинки стремглав валили в свете фонарей, огромный собор молча летел в тёмном васильковом небе". Вздрогнули, потому что испугались - непостижимости Божьего дома и собственной, на его фоне, малости, оттого вдруг и неожиданная детсткость позы, эти задранные к небу глаза.

  Вот таким способом указывать безбожным героям их место - совершенно в духе Посвятовской. Безбожным, то есть обходящимся без Бога, не чувствующим в нём нужды. Герои "Лисы" - слишком заземленные что ли, без претензии на высокое. Их не мучит жажда морали, они будто придушены разнообразным и ярким, но мелким миром внешнего бытования; быт - их стихия, не бытие. Со страниц этой книги пахнет бытом: едой, жильём, вещами. Иногда - сладко: "горделиво тянет потом из духовки зарумянившийся пирог с косами, и кисточкой его, кисточкой, для яркой корочки, чтобы сверкал", иногда - удушливо: "из кухни несло кислятиной и горячим бельём". Этот вещный мир - полноправный герой книги, он дышит, живёт, выращен до исполинских, тотальных размеров, поглощающих человека. Время что ли такое, дефицита?

  Допустим, в первой, советской части сборника, действительно, так, но во второй - сытая, современная Россия: Армани, кашемиры, перчатки из кожи ягнят, - а взгляд всё равно под ноги, жлобский, тяжёлый.

  У героини рассказа "Однажды на Мойке" духи с запахом церковной пыли - дань моде, "самая тема сейчас". Убийственная, разоблачающая деталь, и всё-таки именно этот запах, не какой-то другой. Нет ли в этом выборе неосознанной тоски по настоящему, не спрятано ли там что-то ещё, кроме возможности хвастануть? Человек ищет не столько Бога, сколько чудес - это цитата из "Братьев Карамазовых", у которой есть продолжение: "и так как человек оставаться без чуда не в силах, то насоздаст себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был бунтовщиком, еретиком и безбожником...» Так чем не чудо - запах святости, который можно носить за воротом лисьего жилета, или дефицитная японская курточка (это в советское-то время) с прозрачным кармашком на груди. "Любую картинку туда или фото, Райка хотела Джо Дассена". Тварь ли я дрожащая или право имею в конце концов! Не даёт покоя героям книги вечный достоевский вопрос, прозвучит он тут не единожды. Ну, эти не мучаются, право имеют на полную катушку. Одна задыхается от ненависти к когда-то лучшей подруге, не может допустить в ней великодушия, способности прощать, вторая терзает гостиничную обслугу за непростительное, не по статусу, достоинство, с которым та держится. Сорок лет отделяет героинь друг от друга, времена изменились, а они всё те же. "Время идёт, войны, строй один, другой, ценности поменялись, мобильники, софты, а глупость, жадность, милосердие - все на месте и в тех же соотношениях подрагивают".

  Иногда они выныривают из младенческого небытия на свет - как правило, ослепленные острой личной болью, - и обнаруживают себя частью большого замысла, открывают связи, о которых раньше не знали, и ошарашенно оглядываются в поисках ответа. "Это так странно и так очевидно, но никакой вывод из этого знания не приходил. И что теперь...и что? "

  Может, потому и ищут всё время, к кому прислониться, на чьём плече приклонить голову, потому и влюбляются безоглядно, и всё время едут куда-то, разрывая тонкие нити налаженных связей, - несчастливых, не с теми, не тех. В самом деле, что? Вопрос, требующий разрешения. Только Посвятовская - не судья и не прокурор, скорее, следователь: воссоздаёт картину преступления жизни против человека и передаёт дело читателю - судите сами. А что читатель? Ворон ворону глаз не выклюет. Не мы же сами, в конце концов, во всём виноваты. Это не мы такие, жизнь такая - подлая, равнодушная, сволочная, если расщедрится, то по мелочи, на каких-то два платочка - всего-то голову покрыть.

  Бедные, бедные люди, бедные все!

  Хотя...есть в книге рассказ с ответом, но называть его - лишать читателя интриги.

  7

  224