Рецензия на книгу

Женщины

Чарльз Буковски

laonov4 августа 2022 г.
Ад земных наслаждений
Не так давно, в ночном баре, я выпивал с подругой после ссоры.
Она взяла мою руку в свою, затянулась сигареткой, и надела мне на палец сизое колечко дыма, а потом, с грустной улыбкой перевела взгляд с руки на мои глаза, и промолвила: знаешь что будет, если все женщины на земле, разом, сядут на корточки?
Земля накроется... пи..дой.
Нечто подобное, с неким фон-триеровским, меланхоличным оттенком, произошло в романе Буковски — Женщины.
Боже мой! С каким нежным трепетом я подходил к этой книге!
У меня был даже романтический вечерний ужин, с «женщинами».
Это не метафора. Просто у меня особенные отношения с книгами: почти как с женщинами.
Обняв книгу, и прижав её к груди, я могу с ней закружиться в танце. Могу поссориться с ней, принять ванну, и даже переспать.
А с женщинами Буковски (ах, звучит, как в раю моего воображения!), я вечером устроил романтический ужин.
Благо, жены не было дома.
Притушил свет, зажёг ароматические свечи на столике. Налил себе красного вина, и ей: бокал рядом с книгой, напротив меня.
Она в этот вечер была очаровательна: чудесное бежевое платье, облегающее её стройные бёдра и грудь. Маленькую, как я люблю.
Алая помада, и красный лак ноготков на ножках: спелая нежность, так и хотелось их поцеловать, и удивительные глаза, чуточку разного цвета: один, как ласточкино крыло, а другой, как каштановые волосы.
Выпил бокал. Осмелел, и полез к «женщинам» целоваться.
Взял книгу в свои руки, приподняв над столом, поцеловал в губы и шею, и, левой рукой, только левой, расстегнул верх её платья, обнажив чудесную маленькую… строчку:

мы с нею разбегались как минимум раз в неделю — «навсегда», но вечно как-то умудрялись помириться.
Наклонился и горячим, долгим поцелуем, поцеловал эту строчку… словно грудь женщины.
Так и остался на левой страничке, ещё не читанной мной, чуточку алый после вина, след моих губ.
В эту же ночь, я переспал с «женщинами». Как же сладко это звучит…
В последний раз это было давно и почти по Буковски: лёг с одной женщиной, а проснулся — с другой, которую любил и которая мне снилась.
Это было как в раю: открыл глаза, и её милое лицо было на расстоянии дыхания от моего лица..
Быть может, так просыпаются в раю, после смерти: в карих цветах её глаз, её милой улыбки. Ласточки летают над каштанами…
А что было до этого? Ад, быть может, не знакомый и Буковски.
На синеватой, широкой постели, словно лежал ангел, с размётанными четырьмя крыльями: я занимался сексом с девушкой, с которой только познакомился на вечеринке, а мой друг, со своей девушкой, которую я любил и которая что-то чувствовала ко мне, но не решалась признаться в этом даже себе.
Ни в аду, ни в раю, не забыть мне этого женского взгляда: я — был в другой женщине, словно недовоплотившийся дух, который то ли покидал бренное тело, то ли входил в него навсегда: она постанывала, а мой синий взгляд, словно цветок, то и дело срывала другая женщина, и я смотрел на неё: я был душой — в ней, с ней. Ладони наших взглядов соприкасались.
Если выключить зрение, словно свет в райской комнате пола и секса, то звуки любви, будут похожи на стоны и придыхания во время пыток в аду.
Да, моя грудь была ранена и истекала стоном женщины подо мной.
Постанывала и та, которую я любил, рядом со мной: я закрывал глаза, и слёзы жарко подступали к горлу: казалось, что её… нас, кто-то пытает в аду.
Женщины… Мне казалось, что роман с таким названием, должен заключать некое откровение о женской душе, похожей на далёкую и удивительную планету, к которой мы летим, как герой рассказа Андрея Платонова: лететь в одну сторону, зная, что не вернёшься, что на земле умерла любимая и тебя уже ничего не держит на ней, но перед тобой расцветает тайны космических, тёмных пространств, ласковых звёзд… и что с того, что тебе суждено умереть, если красота мира, тепло и навсегда обняла душу и просияла бессмертием, как порой бывает во время секса с женщиной, когда сердце норовит превратится от счастия — в ласточку, и вырваться из груди?
И что же я увидел, открыв роман Буковски?
Приглашение в ад.
Серьёзно, этот роман можно читать как мрачную антиутопию: с миром случилось что-то страшное: луна ли сошла с орбиты, или некая подвыпившая женщина-учёная, случайно открывала бутылку вина, и открыла... портал в 5-е измерение, и началось.
Начало романа изобилует странными цифрами: мне уже стукнуло 50 лет, и в постели с женщиной я не был 4 года.
И далее, мимоходом — огляд Орфея! — мелькают листвой на ветру, грустные цифры: имелась дочка 6 лет. Женат был в 35, брак длился 2 года.
Влюблён был лишь однажды… она умерла от острого алкоголизма, в 48. А мне было 38.
А жена была на 12 лет младше.
6 лет после развода, она писала мне длинные письма к рождеству.
Словно бесприютная ласточка в небе, цифры делают круг: возраст дочки и письма на рождество, в мире, где умер бог — замыкаются.
Мерцание цифр, напоминает телефонный номер… в аду, куда пытается дозвониться одинокий мужчина, у которого умерла любимая. И он дозванивается.
В некоторой мере, этот роман — грустный и экзистенциальный апокриф мифа об Эвридике и Орфее.
С одной лишь разницей: не совсем понятно, кто к кому спустился в ад: мужчина к женщине, или женщина, к мужчине?
В романе есть прелестный эпизод, напомнивший мне миф об Орфее.
Лидия, возлюбленная нашего героя (у неё есть дочка, примерно 5-6 лет), увлекается написанием стихов (как и Генри, наш герой), и однажды приглашает его к себе, чтобы из глины вылепить его голову.
Когда они ссорились, он привозил голову к её двери и уезжал.
Так голова, грустно странствовала по городу, ночуя порой под дверью, словно бесприютный и озябший зверёк.
Я не знаю, намекал ли Буковски на миф об Орфее… на его смерть.
Неужели в аду, Эвридика почувствовала это и… вскрикнула, и Орфей обернулся, фактически, на свою смерть, на душу свою?
Дело в том, что нимфы, влюблённые в Орфея, обступили его у реки, и, жадно целуя, лаская, почти как в концовке «Парфюмера» Зюскинда, разорвали его на части.
Цветаева писала:

Так плыли: голова и лира,
Вниз, в отступающую даль,
И лира уверяла: мира!
А губы повторяли: жаль!
Кстати, о Цветаевой.
Однажды, в письме к своему другу, она прошептала: раз душа, не непрерывное присутствие, она — отсутствие: душа не страсть, это непрерывность боли. У Казановы, при всём блеске ума, воображения… не было души, возможно, как и у вас.
Вот и мне хочется прошептать на ушко Буковски: поняли ли вы, что вы написали?
Иной раз произведение, больше писателя, и это трагедия. Прекрасная.
Да, это роман о Казанове в аду, и об Орфее в аду, о том, что мужчина без женщины — в аду, и женщина без любви — в аду, и с женщиной порой… как в аду.
Цветаевской непрерывности души, у нашего героя нет.
Есть смутный огляд сердца, на душу — словно Эвридику, — на ускользающую красоту мира.
Собственно, стихи Генри, это и есть огляд Орфея.
Ведь и бесприютную красоту мира, можно ласкать рукой так же, как бёдра женщины, её нежную шею и плечи… тоскуя по ней, как по своей душе: душе души.
В какой-то мере, это роман о болезненной синестезии любви и души, о внутреннем кровотечении души.
Роман о новом Фаусте - о состарившимся Мефистофеле, тоскующем по вечности и ускользающей красоте мгновений, тоже, словно бы отражающих кровотечение души, стремится остановить мгновение… с женщиной, но нужной женщины не находит.
Он словно прикладывает ладонь к ране своей, но кровь из неё продолжает сочиться: не та женщина, не то мгновение… а времени всё меньше и меньше.
Герой попадает в солипсический ад Дон Жуана, экзистенциальный ад, ибо трагедия Дон Жуана и Казановы, дальше любви пола. Это есть в каждом из нас, как бы мы не отпирались и разврата там не меньше, но мы его почему то не замечаем: желание заполнить пустоту в душе (дыру, размером с Бога, — как сказал бы Сартр: все герои романа — словно бы расстреляны и истекают душой и любовью: у некоторых даже не одна такая «дыра», синестетически смещённая в области пола), чем-то новым: едой ли, языками иностранными, путешествиями по новым странам, хобби разные, искусство и нечто новенькое в сексе. Живя этим новым, что пока далеко от тебя, даёт иллюзию, что ты живой, что живёшь.
И в этом плане, любопытно посмотреть на роман, как на новые Мёртвые души Гоголя: эдакий новый Чичиков, на излёте жизни, попросту — чёрт, уже забывший почти, кто он, но смутно томящийся по небесам, ища их свет и тепло, в реликтовых отблесках женской души и плоти, у себя на постели, с одной лишь поправкой: эти души, сами стекаются к нему, как к Одиссею в пещере Аида, и сами не знают, живы они или нет.
Ещё любопытно взглянуть на роман, как на инфернальную постановку Золушки в театре Маркиза де Сада: вместо туфельки… ну, вы поняли.
Это не так смешно, как можно подумать. Тут экзистенциальная трагедия человека, потерявшего душу, и ищущего её, желая закутаться в женскую плоть, вернуться к истокам, так сказать, и в некоторой мере, символично имя одной из женщин в романе — Сара (праматерь), как и любопытен один почти набоковский по тонкости, момент, к набокову нас же и отсылающий, а может и посылающий, зная Буковски: Генри, как бы случайно, оговаривается в своём аду, что любит русскую литературу.
И вот, словно Данте, выходя из Ада, увидел синеющий лес, он встречает русскую девушку Таню. Она маленькая, но невероятно сексуальная. Со своим горем: чем больше горя, тем порой больше сексуальности.
Она со стороны похожа на ребёнка. Эдакая Лолита. Генри словно бы живёт вспять, как Бенджамин Баттон, в конце романа, в сексе, словно бы соприкасаясь со своей детской душой, измученной уже, и томящейся по любви.
Французски поэт Ростан, писал: любовь — странная вещь: питается голодом и умирает от пищи.
Данный роман — об экзистенциальном голоде души и тошноте, которая снилась книгам Сартра.
Многих читателей может оттолкнуть излишняя физиологичность описаний, грубый секс.
Но это порой написано так мастерски… с такой болью гротеска, словно ты подсмотрел сны Иеронима Босха.
Не нужно быть ханжой. Физиология это естественно. Можно легко найти поэзию даже в месячных у женщины: иногда, после ссоры с любимой (ты читаешь это, т. моя, с глазами цвета ласточкина крыла? Залетишь на огонёк к рецензии? Не смутишься?) я пишу её менструальной кровью на груди: прости (разумеется, на своей).
Но порой в романе, сознательно или нет, физиологичность, словно бы пытается подняться над добром и злом, как бы сказал Ницше — встать по ту сторону добра и зла: а есть ли чем дышать, в этой мнимой свободе, куда стремятся так многие?
В романе, физиологичность порой набрана словно бы дислексивным курсивом нравственности, и это чуточку смущает, но потом привыкаешь, и наталкиваешься на интересные мысли: словно сами матерные слова в тексте, похоть сердца, являются как бы дионисическим порывом совокупления с жизнью, с её мимолётной красотой, трагическую отверженность из которой, чувствуют все герои книги, желая войти в неё и как бы родиться в ней заново.
Читая начало романа, я думал, что такое понравится может только подростку.
Потом я думал, что грустному идиоту, потом — одинокому человеку… беременной женщине, которой захотелось чего-нибудь «эдакого»… или подвыпившему поэту.
Читая роман дальше и дальше, я был то очарованным подростком, то очарованным идиотом, то беременной женщиной (очарованной, разумеется), то поэтом.
Боже, сколько неприкаянной нежности, неряшливой трагедии одинокой души… словно я проснулся с любимой женщиной: нет косметики. Лицо раздето. Нежно припухшее лицо после сна, спутанные на лице, волосы, и улыбка глаз, как вечерний прибой, и загрустивший, но по прежнему милый, словно невыспавшийся, запах изо рта.
Словно я упал без сил у самого моря, и проснулся, в слезах, робко гладя море и ощущая его не менее робкую ласку моих бёдер, груди и шеи: словно я с морем поссорился, и теперь помирился.
Поскольку я выпил, а книга Буковски, по иронии, трезва, и не давалась мне долго в объятия, мне было легко в ней разглядеть мотивы Иеронима Босха.
Есть у него чудесная картина: Сад земных наслаждений.
Люди, с искажёнными, испачканными тёмными страстями, лицами, в которых, как на групповом фото в аду, проступает нечто звериное (только представьте: Кафка на том свете, словно под юбку женщины, лезет под тёмный полог старого фотоаппарата: перед ним стоят мужчины и женщины в прекрасных одеждах, с одухотворёнными лицами. А души?
И вот, как при расстреле у стенки — вспышка, и эти нарядные платья, одухотворённые лица, улыбки.. смываются с телесности существования, подобно косметике на лице, и сквозь ранимую плоть, проступает нечто подлинное: кто превращается в крысу, кто в паука, кто-то, в заросшего шерстью, словно травой, уставшего старого зверя, а кто-то.. в шафранные трепет мотылька: так в открытом окне порой отражается трепет свечи, как бы из последних сил привстав на цыпочки, в воздухе).
На картине Босха, в аду, некий зверь ест людей и испражняется ими.
Какому-то музыканту (ах, как много имён вдруг всплыло в памяти!), на ягодицах выбили ноты и вставили свирель в анус (к слову, не так давно эти ноты расшифровали и сыграли эту попную музыку ада).
Возле тёмного озера, обезображенные люди, с лицами своих страстей, пьяные от страстей и пресыщения, в молитвенной позе блюют тёмными птицами: люди как бы очищаются от демонов, той пустоты, которой они жили.
Именно в этом трагическом смысле, роман Буковски может очаровать поклонников Достоевского, Сартра, Камю.
Помните ненавязчивую обмолвку гг в начале романа о том, что бывшая жена писала ему письма на рождество?
Ключевая строка, на самом деле: потому как эти письма — в ад, на тот свет, несвет.
Удивительно, но при всей, так сказать, атеистичности и развратности романа, в нём, алой, рассветной нитью, сквозит евангельский свет: у Андрея Платонова, есть нечто похожее: поиск умершего бога в аду.
На самом деле, это безумно грустно, что ярчайшая евангельская нить в романе (пишу с эстетической точки зрения, т.к. я атеист, но Камю ещё говорил — что оправдание у мира, может быть только эстетическим: т.е. всё тот же Достоевский: красота спасёт мир), спрятана так глубоко… как и бог в нашем мире.
90% читателей романа, не увидят в нём этой нити, без которой роман пуст и пошл, как мир без любви.
Секс, пьянки, ругань и… бог?
А где ещё искать бога? Среди сытых и благочестивых до того, что сердца заросли жирком довольства собой?
В вертепе нужно искать, как всегда, там, где страдают и больше всего нуждаются в боге, даже если его нет, и в любви.
А в романе страдают все: это какой-то новый апокриф Униженных и оскорблённых, с питерскими трущобами страстей и надежд.
Просто чудесный в своём свете, эпизод в романе:

Лидия легла обратно. Мы не целовались. Тут уже не до секса. Я устал, слушал сверчков. Не знаю, сколько времени прошло. Я уже уснул — не совсем, правда, — когда Лидия вдруг села на кровати. И завопила. Вопль был громкий.
В чём дело, спросил я?
Лежи тихо.

Я стал ждать. Лидия сидела, не шевелясь, минут 10. Потом снова упала на п
Я видела бога — сказала она. — Я только что увидела бога.
Ну разве не прекрасно? И как всё тонко, по-чеховски, как во сне… замученного ангела: мужчина, слушает сверчков среди звёздной ночи, а женщина во сне — видит бога, но словно бы всё это об одном и том же.
Боже мой.. да это не просто Ад Иеронима Босха.
ха.

Да-да, это ещё одна дивная спираль прочтения романа.
Пан жив, хоть и зарос голубой шерстью одиночества. Он грязен и пьян.
По привычке, его тянет к нимфам. И по привычке, озорно смеясь, девушки то убегают от него, превращаясь в весенний ручей или улыбчивый шелест листвы на ветру: в наших воспоминаниях, те, кого мы любили, сливаются с нежной грустью пейзажей, где мы любили.
Правда, эти пасторальные мотивы, усугубляются экзистенциальной ноткой: одна из «нимф», подслушала, как Пан уходит к другой, и наглоталась таблеток: она вот-вот и правда станет, не то ветром, не стройным деревцем или вечной грустью в сердце Пана.
Наш Пан засовывает нимфе пальцы в рот и её тошнит: ветер, голубая, вечерняя листва на ветру, вновь становятся — женщиной, и вечной грустью в сердце Пана (может ли это считаться экзистенциальным изнасилованием?).
Женщина… не любима. Что может быть безумней, в этом мире?

И вот тут начинается самое интересное. Фактически, экзистенциальная версия Аленького цветочка, со спившимся чудовищем и красавицей, которая так любила его… что разделила его судьбу, став чудовищем.
Серьёзно, почему женщины в романе, так тянутся к этому старому и грязному Пану?
Совершенно не понимающего женщин, не уважающего их и пользующегося ими, как вещью?
Или в этом есть… скрытая тяга женщин — к бездне, к сияющему ничто? Там инфернальная степень мазохизма, диалога женщины со своей душой, какая не снилась и Мазоху.
Женщина любит поговорить со своей болью, встретиться с тьмой в себе… словно с зеркалом Чёрного человека Есенина.
Порой хочется бросить в это зеркало что-то.. и осколки замрут в воздухе дрожащей и алой листвой.
Но в романе всё ещё интересней. Нарочитая грубость и маскулинность гг, его центростремительные и центробежные орбиты взаимодействия с женщинами: то нежность, то грубость, фактически… являются разговором мужчины с самим собой, и это свой ранимой душе он причиняет боль, свою душу насилует и тоскуя по женщине, тоскует по душе своей, красоте мира: по вечной женственности.

Так почему к нашему «чудовищу» так льнут женщины? Может у него есть аленький цветочек?
К чёрту Фрейда. На луну, Фрейда. Этот аленький цветочек — прекрасные стихи Генри.
Они смутно шелестят яркой листвой и голубым течением реки: фактически, женщины тянулись в нём… к своей душе?
К тому, чем они могут стать в любви, словно нимфы, но не из страха, спасения, а от счастья.
Есть в этом всём, и в романе вообще, спиритуалистическая нотка гомосексуальности.
Но вернёмся к символике Эвридики.
Эвридика в сумасшедшем доме…
Хорошая бы вышла картина: Орфей идёт по сумеречному коридорчику, и всё норовит обернуться: его окликает то девушка, думающая, что она ветер, то другая девушка — луна.
А вот дождик пошёл за дверью палаты. Орфей проходит мимо, но останавливается.. оборачивается. Это Эвридика. Найти её, всё равно что потерять душу свою.
Лидия, милая Лидия. В самом её имени, какой-то светлый островок древней Греции, где Пан любил нимф.
Может она… это сама жизнь, Генри? Вы только представьте: вы встречаете свою жизнь… и не узнаёте её.
Но вас что-то тянет к ней, вы вечно ссоритесь и миритесь. Занимаетесь сексом. То вы её е..ёте, то она вас. Секс в романе — словно в 4 измерениях. Там и мозги е..ут, и тела. И разбивается 4-я стена между текстом и читающим и вот уже герои романа е..ут и мои мозги, и даже возбуждают… и исчезают, оставляя меня наедине с собой и заходит в комнату жена и мне приходится закидывать ногу на ногу и с умным видом вглядываться в книгу. И вот, мужчина в книге, фактически насилует женщину, занимаясь с ней анальным сексом… и ни он не ведает, ни нахмуренный читатель, что несчастный Генри, фактически насилует свою собственную жизнь. Точнее… жизнь, насилует его.

Лидия была в психушке (кажется, что все герои романа там или были или будут). Теперь у неё двое детей: девочка и мальчик. И одиночество, и жажда красоты и счастья, и… стихи.
Генри говорит, что они по форме плохие, но с душой (почти как у меня: стихи-инвалиды, с голубыми и ласковыми глазами).
Погасим на минуту, свет в книге? Закроем её, откинувшись на спинку дивана.
Ночь в комнате. Моцарт звучит по радио (так в тёмном, заброшенном подвале, сквозь трещинку в стене, пробивается колосок света).
Лидия целует Генри, в краешек губ, но читателю кажется, что в самое сердце, потому как оно заполнило сейчас его целиком, от кончиков пальцев, но макушки, и дальше, дальше…
А ты.. Генри, то есть, а может и я, потому как это знакомо до боли, до ада, сидишь в сумерках на диване, со стихами женщины на коленях, словно с сердцем её, бьющимся в пустоту, темноту.
Я сидел так вчера вечером, с письмом от подруги, со слезами на глазах...

Некоторые диалоги в романе — идиотически-пошлые, на первый взгляд, но на самом деле, мы видим всю ту же босховскую парадигму восприятия, когда даже для ангела, смазан силуэт души и тела: импрессионизм разврата, в котором яркой нотой ощущается томление по чему-то небесному.
У меня у самого в жизни так бывает: хотел однажды поцеловать девушку, но так распереживался, что поцеловал веточку сирени, возле которой мы стояли.
А на днях, нежно задумавшись за чашкой чая о любимой, я словно бы забыл на миг, где у меня губы, и поднёс горячий чай к своему сердцу.
Может потому, что у любимой, глаза — чайного цвета?

Диалог из романа, похожий на диалог одичавших и изголодавшихся ангелов в

Ты когда-нибудь ел пи..ду?
Нет.
Тебе за 50, и ты ни разу не ел пи...ду?
Научишь?
Лидия встала и вышла в другую комнату. Вернулась с карандашом и листком бумаги.

Иной раз диалоги в романе похожи на… словно инопланетянин прилетел на нашу планету и его сильно напоили а потом избили, и он абсолютно всё забыл, откуда он и как именно нужно чувствовать.
Тушуясь перед одной девушкой на вечеринке, Генри идиотически выдал ей: хочешь… я съем твою пи..ду?
Не знаю, плакать хочется от этого или смеяться. Порой даже ловил себя на мысли, что я читаю грустную фантастику, и инопланетянин, страдающий идиотизмом и любовью, которой он заразился на Земле, в гениталиях женщины и своих, пытается словно связаться со звёздами, просит о помощи, грустно так после секса смотря на милые звёзды… почти как я.

Жалко парня. И девушек его жалко.
На само деле, всё это - важнейший штрих в романе: блаженный голод по женщине, по любви, почти голод причастия и томления по божественной любви, словно человек в одиночку, никогда не домыслится, не дочувствуется до бога, или истины: нужна вторая половинка.
И весь этот блаженный порыв, синестетически соскальзывает, либо в солипсизм рвоты, либо в «поедание» женщины, которые, к слову, совершенно себя не ценят, и даже кажется, что они находятся в аду своей любви, ибо стремятся себя наказать таким хитрым образом, такой хитрой болью, что это больше похоже на мастурбацию вины и боли, в которой мужчина и не участвует вовсе, даже занимаясь с ней сексом.
Лидия говорит Генри:

(знаете на что похоже всё перечисленное с такой дотошностью? На содержимое коробочки Чичикова, которая скрывала в себе… подлинное строение ада.).
Честно, хочется плакать от всего этого. Хочется обнять и Лидию и Генри и много много других женщин в романе… и не только.
А им всё равно. Словно грустные ангелы, они лежат на поверхности далёкой планеты, где нет воздуха и жизни, и мастурбируют… боль, режут себя и плачут, и что-то говорят беззвучно, тенями слов, и воздух заканчивается у них и я вместе с ними лежу на далёкой и тёмной планете, с письмом от подруги и со слезами на глазах, и мастурбирую вместе с ними, думая о милой подруге, с глазами чайного цвета, режа себе запястье, оттягивая с него алую кожицу крайней плоти: ранка напоминает мне что-то женственное…
Стихами и любовью, ведь тоже можно истечь, словно кровью, правда, Генри?

Вот стоите вы на сцене перед публикой, в приятных сумерках, словно она находится на какой-то далёкой планете, свет до которой доходит, как бы шёпотом.
Вам больно. Любовь, одиночество, жизнь и творчество, вас измотали… словно женщины.
И вот вы читаете им со сцены, свои стихи, душу свою… и листки падают со сцены, на пол, так невесомо, блаженно, как огромные снежинки на далёкой и тёмной планете.
Вам аплодируют, улыбаются.. некоторые женщины в зале, вас хотят, и… не знает никто, чему они аплодируют.
А вы словно вышли к людям на сцену, грустно улыбнулись им и… достав «перо», полоснули им по запястью души, и просто стоите, смотрите на них, истекаете кровью.
В романе, да и не только в романе, женщины и мужчины, истекают кровью, любовью, душой, и кричат от боли, порой, матом, а на них странно так смотрят «приличные» и сытые сердцем, люди, не понимая этой боли. Негодуя на них.
Буковски создал в романе своём, такую адову фреску из самых разных женщин, что словно в ночи, над домами, деревьями кроткими, взошла луна: полнолуние женственности, отразившее тихий, закатный свет совершенного безумия мира, трагедии жизни. И вечно-ранимой красоты мира.

5,1K

Рецензия на книгу

Женщины

Ад земных наслаждений