Рецензия на книгу
The Goldfinch
Donna Tartt
dinabarts1 августа 2022 г.«… и у меня могла бы быть такая жизнь, да только я её не хотел»
Для меня «Щегол» получился о принятии. Да, конечно, ещё и об искусстве, взрослении, том, как определяют нас обстоятельства, о вещах, людях, городах, веками переплетенных с историей, что хранят свою судьбу и играют с чужой.
Но о принятии, прежде всего.
У кого что болит? Вероятно. Или, как выразился один из героев книги: искусство любят за “тихий шепоток из-за угла: “пссст, эй ты”. Ты оглядываешься на звук и видишь нечто, что “заставляет трепетать именно твоё сердце”. Увлечённые читатели обязательно ещё поймают отголоски Диккенса, Стивенсона, Набокова, Достоевского…
Я лишь расскажу, что заставило трепетать моё.
⠀Итак, на сцене в первом акте:Нью-Йорк с его ресторанчиками, тайными местечками, магазинчиками, где витрины меняются будто каждый день, и кусками районов, вроде части Центрального парка, что в «искажении времени» хранят устойчивую приверженность прошлому.
Также:
Тео Декер — стипендиат частной школы, 13 лет, очки. Для взрослых - «одаренный ребенок», интеллектуал, для толпы мальчишек-одноклассников - ботаник и Теодрот. Желудок волнует, где и как скоро будет завтрак, голову - предстоящий визит к директору.
Мама. Дождь. Музей. Рембрандт, Фабрициус, Вермеер. Ярко-рыжие волосы — девчонка, тоже из посетителей. «Я быстренько сбегаю и гляну ещё разок на «Урок анатомии». И вдруг… Взрыв.
А после — пожизненное клеймо вины и ненависти к себе («Мама погибла из-за меня, лучше б я тогда умер») и въевшееся, осевшее в костях одиночество («Снова и снова я думал: «Меня уже ждут дома», а затем — в миллионный раз: «Не ждут»).
И ещё две вещи: золотое кольцо и шедевр голландской живописи «Щегол», навязанные умирающим стариком, белым от пыли, в запальчивом, хрипящем бреду. Первая из них приведёт Тео к другу, чья доброта и принятие не раз станут для него заземляющим якорем. Вторая — как и взрыв, определит всю дальнейшую жизнь.
⠀Дальше будут:Семья богачей-меценатов, как снег на голову свалившийся отец с новой подружкой и псом Попчиком, горячая пустыня Лас-Вегаса, ставки на спорт, долги, водка и наркотики, наркотики, наркотики. Дальше будет свободное плавание.
Ещё Борис, чудной, дикий, свободный. Он любит и презирает, читает Достоевского в оригинале, видел, кажется, весь мир и учит Тео материться на русском.
Ещё возвращение в Нью-Йорк в лихорадочной дымке. И Хоби (тот самый друг-якорь) — реставратор мебели, гигант под два метра. Рассеянный, добрый, мягкий, он просиживал дни в мастерской, ходил обедать только в пустующие местечки из жалости к владельцам, руки у него были из золота и такое же было сердце.
Здесь будут древесина, ядреный запах лака, ужины, аукционы, учёба по программе ускоренного поступления, которую Тео терпел, и учёба у Хоби, где находил покой.
И будет любовь.
И снова наркотики, застарелые привычки, удушающие мысли, затянувшие глубоко в пропасть отчаяния. Работа в магазине. Благопристойный вид. Мошеннические сделки. Вышибающее дух открытие, чернильная пустота бесчувствия, несуществования.
Амстердам и дорога на дно.
⠀И всё-таки спасение — картина. Щегол.⠀Книга, по сути, о краже музейного шедевра. Шедевра, что протащив Тео через годы жизни, изводя страхом, паранойей, но и являя свет, смысл, позволила понять кто он есть и вытянула на поверхность из-под гибельных вод, туда, где он снова мог дышать.«Настоящие шедевры, они текучие, они уж сумеют просочиться тебе и в сердце, и в разум с самых разных сторон, совершенно необычным, особенным способом. «Я твой, я твой. Я был создан для тебя», — вот что сказал Хоби.
О чём же картина “шептала из-за угла” Тео?
⠀Набросаю мазками:“...его сбивал с толку шум, мучили дым, собачий лай и запахи с кухни, его дразнили пьяницы и дети, а полёт его был ограничен коротенькой цепочкой”.
“Тут только биение крошечного сердечка и одиночество, залитая солнцем стена и чувство безвыходности”.
“…храбрый наперсточек, пух да хрупкие косточки. Не пугливая, утопившая всякую надежду птичка, а безмятежная, спокойная. Которая отказывается покидать этот мир”.
⠀Из всего, что ещё можно сказать о Тео, я укажу одно: он честен с собой. Не позволяет себе удобно соскользнуть на кривую дорожку незнания, общественного блага или якобы принуждения. Он не святой. Но мне нравится, что, по крайней мере, он может честно назвать себя мудаком.И правда для него в том, что “жизнь — это катастрофа”. Можно поспорить? Пожалуй. Стоит ли? С таким детством, рука об руку со смертью, с последующим блужданием в темноте, на ощупь, продираясь сквозь годы вроде бы в попытке убежать, а на самом деле вечно оглядываясь… Какую ещё правду о жизни он мог бы усвоить?
Но дело в том, дело в том, что есть щегол. И этот щегол скован цепью,он больше не может летать, он одинок. Но он “отказывается покидать этот мир”. Он спокоен, он храбр. И он был создан для Тео.
И тогда для Тео есть ответ: “хоть в игре высоки ставки, в неё можно даже играть с радостью”.
И сохраняя верность сердцу. Потому что Тео - это Тео. Не безбашенный Борис, не преуспевающий Тодди Барбур, не осторожничающая Пиппа. “Нам не дано выбирать себе сердца”, - говорит он: “Мы не можем заставить себя хотеть того, что хорошо для нас, или того, что хорошо для других. Мы не выбираем того, какие мы”.
Лежа без сна в своём номере в Амстердаме под Рождество, лихорадочный, вялый после неудачной попытки умереть, поглощаемый демонами, он слышит голоса за дверью - переговариваются американцы, счастливые, чистенькие, состоявшиеся: карьера, семья, дети, как положено. “И у меня могла бы быть такая жизнь, да только я её не хотел”
Примиряться с выбором сердца, отказываться брать “курс на нормальность”, не судить, признавать полутона, доверять случайностям - вот что ещё он, в конце концов, углядел в картине. “Отчаяние сходится с чистейшей инаковостью и рождается нечто возвышенное”.
⠀Нечто возвышенное действительно родилось. И я сейчас, конечно, о другом “Щегле”, не Фабрициуса - Тартт.Мастерски скроенное, предельно концентрированное письмо (Нужно погуглить эти имена, кто такой Носферату, как выглядел «Автомат» Хорна и Хардарта, не забыть потом посмотреть картины Питера Класа). Текст, что отправляет нас по улицам Нью-Йорка, пескам Невады, улочкам Амстердама, знакомит с искусством, погружает в состояние Тео, то аккуратно подсобираясь, кучкуясь, то расширяясь до тире и многоточий, то расклеиваясь в лапслок и отвергая пунктуацию… Он поднимается, живой (в этом нет никаких сомнений!), чтобы мы могли пережить взрыв, заблудиться в наркотическом дурмане, столкнуться с ужасом неверия от чужих поступков, задохнуться в безысходности и вине. Чтобы мы могли собраться с силами и начать своё восхождение наверх. К откровению последних страниц.
⠀Так почему же книга о принятии?Мы не выбираем сердца, мы такие как есть, мы живём, чувствуем, любим. Без всяких “правильно”, “а что, если ?” и прописанной “нормальности”.
Открыв роман, я поместила себя в мир, где прожила и приняла жизнь Теодора Декера.
Теперь я учусь жить и принимать свою.
5200