Рецензия на книгу

• 

  Lisena27 августа 2013 г.

  В губернию N с шиком и блеском прибывает некий Чичиков, умеющий себя подать и сразу влившийся в размеренный уклад провинциальной жизни. Кто этот господин, так скупо о себе говорящий витиеватыми фразами, не сразу ясно. "Чичиков с своими обворожительными качествами и приемами, знавший в самом деле великую тайну нравиться." Дело у него преинтересное и необычное: скупка мертвых душ, уж что, а торговаться этот господин умеет! Где надо польстит, где на жалость надавит, кто посерьезнее - деловую хватку показывает, и обещает, обещает, обещает... "Логики нет никакой в мертвых душах; как же покупать мертвые души? где ж дурак такой возьмется?" Покупатель к делу подходит основательно, с расчетом и так увлекается будущими мечтами, что не замечает той минуты, когда тончайшая грань между порядочным человеком и мерзавцем стирается. Возможность легкой наживы пленит будущим богатством, а совесть испаряется с каждым обманом, с каждым льстивым словом. Эх, русский народ доверчивый, обманываясь прощает, пытается оправдать последнего подлеца и махинатора. Но больше поражает не дело о скупке мертвых душ, на Руси такие парадоксы вполне возможны, неудивительно. А то как сам себя обеляет во внутреннем монологе Чичиков, не усвоив урока даже во время краткой передышке в тюрьме. Мол, да подлец, не отрицаю, но подлец поневоле, скорее по принуждению и в следствии стесненных обстоятельств. Мерзавцем себя не считаю; каюсь. "Почему ж подлец, зачем же быть так строгу к другим? Теперь у нас подлецов не бывает, есть люди благонамеренные, приятные, а таких, которые бы на всеобщий позор выставили свою физиогномию под публичную оплеуху, отыщется разве каких-нибудь два, три человека, да и те уже говорят теперь о добродетели." В сущности Чичиков ничем не отличается от Плюшкина, только страсти их одолевают разные: Плюшкина - скупость, Чичикова - жажда наживы, но оба погрязли в своих пороках основательно и бесповоротно, превратив их в черту характера и кичась ею при случае. Классика напоминает читателю, что прогресс и технологии не важны, человеческие страсти и поступки не меняются, а иногда даже выступают мотивирующим фактором.
  

  
  

  – Сам погубил себя, сам знаю – не умел вовремя остановиться. Но за что же такая страшная <кара>, Афанасий Васильевич? Я разве разбойник? От меня разве пострадал кто-нибудь? Разве я сделал кого несчастным? Трудом и потом, кровавым потом добывал копейку. Зачем добывал копейку? Затем, чтобы в довольстве прожить остаток дней, оставить что-нибудь детям, которых намеревался приобресть для блага, для службы отечеству. Покривил, не спорю, покривил… что ж делать? Но ведь покривил, увидя, что прямой дорогой не возьмешь и что косой дорогой больше напрямик. Но ведь я трудился, я изощрялся. А эти мерзавцы, которые по судам берут тысячи с казны, иль небогатых людей грабят, последнюю копейку сдирают с того, у кого нет ничего!.. Афанасий Васильевич! Я не блудничал, я не пьянствовал. Да ведь сколько трудов, сколько железного терпенья!

  Быстро все превращается в человеке; не успеешь оглянуться, как уже вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к себе все жизненные соки. И не раз не только широкая страсть, но ничтожная страстишка к чему-нибудь мелкому разрасталась в рожденном на лучшие подвиги, заставляла его позабывать великие и святые обязанности и в ничтожных побрякушках видеть великое и святое.

  10

  46