Рецензия на книгу

• 

  BlackGrifon30 июля 2022 г.

  Не бес, но триггер

  Добавлять что-то к тому, что написано о «Бесах» Ф.М. Достоевского после очередного прочтения – наивно и самонадеянно. Заслуживший репутацию маргинального роман не прилепляется ни к одной эпохе своей откровенной политичностью. Политичностью злой, саркастичной, бьющей по любой активности – растерянным властям, развращенным бунтовщикам. Порой кажется, что голосом Достоевского в «Бесах» говорит некий демон лермонтовского извода – не мелкая нечистая сила, а утомленный изгнанием гений.

  Да, собственно, вот он – рассказчик. Этот безымянный искуситель обладает потусторонними навыками проникать сквозь закрытые двери домов и черепные коробки обитателей губернского городка. То он прикидывается обыкновенным хроникером, по сусекам собирающим отрывочные сведения о криминальных и пикантных событиях. То вот, для пущей достоверности, сам бегает по улицам и ведет диалоги с основными действующими лицами. А потом вдруг вещает de profundis самых укромных страстей и желаний героев. Признаться, личность этого рассказчика тревожит на протяжении всего действия. Нет оснований предполагать, что он искуситель и тайный кукловод, но его проницательность (в том числе сквозь стены) завораживает.

  Возможно, это обычная для Достоевского небрежность приема, которая в его наследии становится образцом гениальности. Баланс философско-социального романа и беллетристики постоянно нарушается, символы и озарения выстраиваются почти в случайном порядке, как в мелочной лавке. И выходит из этого бесценная атмосфера мира Достоевского, мучительная, сладострастная, умиротворяющая, погибельная и окрыляющая.

  «Бесы» - самый кровавый роман писателя. До финала доживают считанные герои, а уцелеть в ментальном и социальном плане не удается практически никому. Обилие насилия, самого тягостного, невыносимого при этом заключено в очень герметичную коробочку. Чума, охватившая город, не вырывается за его пределы. Где-то в разговорах маячит бунтарская и соблазнительная Европа. Но Россия будто замерла, затаилась в ожидании, чем же разрешится мелкий заговор. И пожар тухнет, едва начавшись. Уходит в обывательскую дремоту. Рассказчик отвлекает читателей от уголовно-политической интриги мечтающих бессмысленно развалить и развратить целую страну заговорщиков. Финальная сцена достойна античных трагедий. Гибель Николая Ставрогина, загадочного и в то же время заурядного символа, отсекает мирское от вечного.

  И тут снова как бы Провидение вмешивается в судьбу романа. Девятая глава, подвергшаяся самоцензуре, совершенно не случайно печатается в конце основного текста. Исповедь Ставрогина, наполненная гниением человеческой души, искушением неверия, звучит как загробная песня героя. Все его прегрешения на протяжении действия кажутся невинными по сравнению с преступлениями других. Тем более, что его разлагающееся сознание – инструмент для манипуляций более опасного беса Верховенского. И причина разложения, того странного психосоматического состояния, в котором пребывает Ставрогин, раскрывается лишь в финале. Подлинном философском финале.

  Изумительны психологические портреты романа. Кроме интриги с таинственным браком, убийствами, мелодраматическими признаниями, воссоединениями и расставаниями, Достоевский создает портретную галерею, не поддающуюся времени. Родители и дети, влюбленные и супруги, чиновники и литераторы, власть и оппозиция – последовательности конфликтов, столкновений, курьезов и трагедий, очень плотно пригнанных друг к другу. Роман густо населен, а события стремительно происходят буквально за считанные дни. Чем-то это даже напоминает репризы балаганного театра, без видимой логической связи, просто фактом нахождения в одном времени и пространстве, но неизбежным ритуальным финалом. При этом это большая литература, сочными мясными монологами и рассуждениями как бы размывающая течение действия, создавая дискретные вспышки, заставляя порой сомневаться в реалистичности происходящего.

  Вот эта доля условности, сочинительства и неподдельной тревоги за судьбу человечества, за его духовную устойчивость делает из Федора Михайловича Достоевского триггера для читателей, ждущих предельной ясности, морализаторства, перевариваемого удовольствия, оптимистичного осуждения зла и оправдания добра.

  И портретность, и ирреальность отлично передают карандашные иллюстрации Юрия Гершковича. Все изображенные им персонажи харизматичны, но у каждого есть какой-то болезненный изъян в лице, в расстановке глаз, изгибе губ. Персонажи выхвачены из тьмы комнат, дождливого ненастья. В выборе сцен художник идет за эксцентрикой, публичными скандалами, случающимися на протяжении романа. Этот мир неизбежно стремится к гибели. Но нет в этом ужаса, безысходности. Все они сами выкопали яму, в которую до адовых глубин проваливается ликующая нечисть, увлекая за собой и невинных.

  21

  545