Рецензия на книгу

• 

  UmiGame29 июля 2022 г.

  подозрительно много мышей, или особенности национального маусхантинга

  Дисклеймер: это один из тех редких случаев, когда я заявляю прямо, безапелляционно и непоколебимо: Веркин — гений. Это автор из тех моих книжных привязанностей, что больше похожи на безусловную иррациональную любовь, о чем бы ни шла речь: откровенно коммерческой трешатине под обложкой с лаком, постапок-антиутопии, небольших рассказах, приумноженной дополнениями провинциальной трилогии или… Да. Долгожданная дилогия, которую авансом окрестили magnum opus, — это, возможно, он, но автор слишком юн по космическим меркам, чтобы ставить на творчестве (тм) жирную точку, — которую Эдуард Николаевич писал несколько лет и которую вот-вот сбросит на измотанных ожиданием фанатов. При этом, как ни парадоксально, несмотря на внимание книжного сообщества, множество премий и номинаций, лонг Большой книги и прочая, прочая, Веркин остается одним из самых недооцененных читателями автором. Или оцененным не в той мере, в какой хотелось бы именно мне.

  …Его звали: «Эй, там!» или «Как тебя бишь!»
  Отзываться он сразу привык
  И на «Вот тебе на», и на «Вот тебе шиш»,
  И на всякий внушительный крик.
  Ну а тем, кто любил выражаться точней,
  Он под кличкой иной был знаком,
  В кругу самом близком он звался «Огрызком»,
  В широких кругах — «Дохляком».
  «И умом не Сократ, и лицом не Парис, —
  Отзывался о нём Балабон. —
  Но зато не боится он Снарков и крыс,
  Крепок волей и духом силён!»
  Он с гиенами шутки себе позволял,
  Взглядом пробуя их укорить,
  И однажды под лапу с медведем гулял,
  Чтобы как-то его подбодрить.
  Он как Булочник, в сущности, взят был на борт,
  Но позднее признаньем потряс,
  Что умеет он печь только Базельский торт,
  Но запаса к нему не запас.
  Их последний матрос, хоть и выглядел пнём, —
  Это был интересный пенёк:
  Он свихнулся на Снарке, и только на нём,
  Чем вниманье к себе и привлёк.
  Это был Браконьер, но особых манер:
  Убивать он умел лишь бобров,
  Что и всплыло поздней, через несколько дней,
  Вдалеке от родных берегов…

  Начало 2000-х. Незадачливый автор единственного хорошего романа, а теперь оживший конвейер для халтурно написанных, но неплохо оплачиваемых, фальшивых летописей захолустья, тридцатилетний Виктор приезжает в город детства Чагинск. Малая родина, разумеется, почти не изменилась с последнего визита, разве что все сильнее врастает в обычное российское безумие: гротеск, нищета и собаки. Вернее, мыши. Мыши буквально преследуют Виктора. До мема «мыш кродёться» еще лет двадцать, но Виктор уже знает: «мышь – безусловное зло. Но нам почему-то многие годы внедряли ее позитивный образ…»

  Здесь Виктор по делу: он пишет локфик о Чагинске, близ которого планируют строить нечто глобальное, потенциально призванное изменить жизнь автохтонов, остальных россиян и, пожалуй, всей планеты. В командировке Виктор занимается самым что ни есть народным видом спорта – бухает и созерцает почти деревенскую жизнь, изредка отпуская ядовитые комментарии и откровенно тяготясь и спутниками, и навалившимися воспоминаниями детства, и смутным ощущением тревоги. Возможно, реперная точка этого нарочитого густого и медленно тянущегося повествования — исчезновение двух местных подростков. Но точки на самом деле нет, агрегатное состояние сюжета будет меняться незаметно. В самые неожиданные моменты. В этом смысле Веркин идеальный наследователь эдгаралланпошных и хичхоковских традиций:

  
  
  Прабабушка Хазина, в принципе, некрупная женщина мещанского сословия подавилась насмерть десертной ложкой. Прабабушка отличалась необычайной брезгливостью, не употребляла молочных продуктов и всюду ходила с ложкой, убранной в плетеный чехольчик. Ложку эту прабабушка без присмотра не оставляла, поскольку однажды в детстве увидела, как повариха на кухне в процессе приготовления щей облизала все ложки, до которых смогла дотянуться. В первый понедельник марта тысяча девятьсот двадцать шестого года прадед Хазина вернулся домой с работы и обнаружил жену с ложкой во рту, причем ложка была засунута в глотку ручкой. Их потомок вырезал «Калевалу» на рисовом зерне.
  Будьте уверены, ни Калевала, ни рисовое зернышко не подвиснут в воздухе. Это не просто гипертекст — отсылка к Кэрроллу слишком прозрачна, чтобы быть единственной. Но, надо отдать должное автору, если ты не знаешь, при чем здесь бобёр, тебе это никак не мешает изумляться происходящему. А если знаешь — улыбаешься как старому знакомому.

  Так вот, подростки. Мальчики уходят в лес и от них не остается ни следа. И вот что удивительно: для такого крошечного местечка все на удивление равнодушны к случившемуся, а власти, в числе прочих в лице местного главного милиционера (бывшего Викторового друга детства), и вовсе пытаются замять «инцидент». Такое впечатление, что никому, кроме Виктора и прибившегося к нему артиста Романа, вообще нет дела до пропавших, один из которых сын Викторовой подруги детства. Виктор, то ли от скуки, то ли от постоянных возлияний, начинает видеть то, чего не было. Впрочем, не зря же воспитавшая его бабушка заклинала его никогда не возвращаться в родной город, а он и не стремился нарушать обещание:

  
  
  В первый день приезда в Чагинск со мной частенько происходили странные вещи. Я выходил из поезда, и на перроне мне на ногу наступал английский дог. Мужик, спящий на скамейке Вокзальной площади, просыпался и предлагал угнать грузовик, принадлежащий «Гортопу». Федька Сватов, с которым мы дружили пять лет каждое лето, не узнавал меня, встретив на улице. В хозяйственном магазине ко мне подходил незнакомый старик и дарил квадратный будильник «Севан». В продуктовый магазин залетал желтый попугай. Улицы в первый день казались чересчур прямыми и острыми, бабушка разговаривала смешными словами и не смотрела в глаза, вещи, оставленные мною в прошлом году, казались чужими, я чувствовал себя лишним и не мог понять, зачем я сюда приехал.

  Одновременно с воспоминаниями в духе «Вина из одуванчиков», мышами и дикими городскими легендами обозначается образ загадочного Шушуна — никто его не видел, но многие убеждены, что он существует и не чурается жертвоприношений. Хотя с этими маленькими городами никогда не знаешь наверняка: то ли древняя хтонь понавылезла, то ли все жители — члены сплоченной секты, то ли и того, и другого, можно без хлеба. Некоторое время Виктор будет терзаться похмельем и смутными сомнениями, а потом возьмет и уедет. В конце концоа, не его это битва Снарков и крыс, хоть, по его мнению, друзья детства и прекрасный литературный материал.

  Пройдет семнадцать лет и начнутся события второго тома. Судя по тому, что Виктор уже взрослый серьезный дядька с приятным валютным счетом и несколькими хлопотными, но прибыльными, бизнесами, далекими от литературы, дела его наладились. Та давняя странная история работы на региональных чиновников и коммерсантов, которые хотели превратить Чагинск не в город-сад, конечно, но в Нью-Васюки и, допустим, запускать спутники не куда-нибудь, а к Энцеладу, спутнику Сатурна, забыта. Но еще крепче забыта, закопана в память и закидана для надежности лапником трагедия с детишками. По крайней мере, Виктору так казалось, пока однажды от неизвестного адресата не пришла посылка с окровавленной бейсболкой одного из пропавших мальчиков. Виктор точно знает, чья это бейсболка — он видел ее собственными глазами семнадцать лет назад. Почти обреченно, скорее для вида пободавшись с ноосферой, Виктор третий раз возвращается в город детства. К нему снова присоединяется шалопутный Роман. И, как семнадцать лет назад, они запускают расследование. И, как семнадцать лет назад, что-то темное сгустится над городом, который вот-вот переоформят в ПГТ. А жители все те же, даже древняя старуха Снаткина с вечным велосипедом, по слухам, единственная выжившая жертва Шушуна, и, по свидетельствам, большая любительница наблюдать за похоронами.

  Вообще там масса деталей и слоев, так хочется обсудить каждый, упомянуть всякий, что от этого еще сильнее хочется взять пакет с ванильными сушками и термос с чаем, забиться в укромный угол, накрыться пледом, раскрыть книгу и при свете фонарика водить пальцем по строкам — почему-то Веркин, как Брэдбери и Кэрролл когда-то, располагает именно к этому: не выходя из дома, забыв о делах и обязанностях, отправиться в путешествие с командой Браконьера.

  Если вы читали «провинциальную трилогию» («Мертвец», «Друг-апрель», «Кусатель ворон») и примкнувшее к ним «Осеннее солнце» (список продолжите сами), вы готовы к тому, что будет неторопливо, даже лениво, и несколько безумно и трагикомично — как все российское-глубинное. Если вы помните эпичный «Остров Сахалин» и новеллу «Смена», вы приготовитесь к чудовищно обыденному и обыденно чудовищному. «снарк снарк» это «Звездолет с перебитым крылом» для тех, кто больше про депрессию и метамодернизм. Это типичный Веркин: неторопливый, почти ленивый, не от мира сего и трагикомический, по-кэрролловски играющий словами и смыслами. И все с тем же ироническим прищуром пугающий по По, вытаскивающий из людской натуры все подспудное, стыдное, необъяснимое — но не полностью, а за ушко, едва обозначив кролика в цилиндре фокусника. Почти полторы тысячи страниц читатель гадает: был ли кролик целиком, живой и веселый, или все видели только синтетическое ушко, приклеенное для видимости. Боюсь, Веркин ответов не даст. Ведь Снарка так легко принять за Буджума.

  …И они увидали: вдали, над горой,
  Он стоял средь клубящейся мглы,
  Беззаветный Дохляк — Неизвестный Герой
  На уступе отвесной скалы.
  Он стоял, горд и прям, словно Гиппопотам,
  Неподвижный на фоне небес,
  И внезапно (никто не поверил глазам)
  Прыгнул в пропасть, мелькнул и исчез.
  «Это Снарк!» — долетел к ним ликующий клик,
  Смелый зов, искушавший судьбу,
  Крик удачи и хохот… и вдруг, через миг,
  Ужасающий вопль: «Это — Бууу!..»
  И — молчанье! Иным показалось ещё,
  Будто отзвук, похожий на «джум»,
  Прошуршал и затих. Но, по мненью других,
  Это ветра послышался шум.
  Они долго искали вблизи и вдали,
  Проверяли все спуски и списки,
  Но от храброго Булочника не нашли
  Ни следа, ни платка, ни записки.
  Недопев до конца лебединый финал,
  Недовыпекши миру подарка,
  Он без слуху и духу внезапно пропал –
  Видно, Буджума принял за Снарка!

  В начале и финале цитаты из поэмы Льюиса Кэрролла «Охота на Снарка» Льюис Кэрролл - Охота на Снарка в переводе Григория Михайловича Кружкова.

  24

  1,9K