Рецензия на книгу
Орестея
Эсхил
floriental25 августа 2013 г.Почему же радость отдается
Песнею безлирною Эриний,
Почему в слезах душа моя?
(Эсхил. Агамемнон).
Я тороплюсь. Уже пред алтарем стоит
Овца и ждет ножа. Никак не чаяли,
Что до такой дожить придется радости.
(Эсхил. Агамемнон).Сказание о веренице кровавых преступлений в роду Пелопидов послужило основой «Орестеи» Эсхила. Фабульно, движущей силой трагедий является месть. В трех сохранившихся трагедиях («Агамемнон», «Хоэфоры» и «Эвмениды») поставлена проблема божественного возмездия с нравственной и социальной стороны.
Глотц называл Эсхила «ce revenant de Mycenes» («этот призрак Микен»). Е. Р. Доддс в своей работе «Греки и иррациональное» упомянул такую отличительную деталь творчества Эсхила, как «мрачная, давящая атмосфера», которая видится намного более древней, чем свежий воздух, которым дышат люди и боги «Илиады». В подтверждение этой мысли, полезно обратиться непосредственно к тексту первой трагедии:
Товарищ мне - не сон, а страх,
Что ненароком накрепко глаза мои
Сомкнет дремота. Песни завожу с тоски,
Вполголоса, чтоб не уснуть нечаянно,
И плачу я тогда. О доме плачу я:
В нем нет порядков добрых, как в былые дни.Итак, уже в прологе, Эсхил вкладывает в уста Дозорного тревожные слова, которые помогают проникнуться мрачными настроениями, царящими в доме Атрида. «Мои ж слова /Несведущим темны, понятны сведущим», - окончание пролога. Эсхил намеренно обостряет безнадежную таинственную атмосферу, преисполненную предвкушением беды.
Следующее, что хотелось бы отметить — тонко прорисованный характер Клитемнестры, женщины-львицы «с неженскими надеждами, с душой мужской».
Но бедствия нежданные
Разбуженное горе мертвецов родит.
А потому запомни волю женщины:
Пусть дело полной кончится удачею!
Тогда и веселиться буду вправе я.Выше представлены одни из многих строк, по моему мнению, наиболее удачные, которые обличают жестокий хладнокровный план отмщения Клитемнестры; наличие плана позволяет опровергнуть теории о действиях царицы в состоянии «ате» (особом состоянии ума, скорее свидетельствующем о его повреждении у Гомера; позднее «ате» трактуется как слепая страсть, ошеломление).
Не может оставить равнодушным блестяще тщательно прописанные эпизоды жертвоприношения Ифигении.
Первый:
Ни воплями, ни мольбой дочерней,
Ни молодой красотою нежной
Вождей военных не тронет дева.
Отец молитву свершил и слугам
Велел схватить ее, в плащ закутать,
Как козочку, на алтарь повергнуть,
Наклонить лицом вперед
И, чтоб дома своего
В этот миг не прокляла,
Рот зажать ей, да покрепче!Второй:
Уздою накрепко стянут рот.
Ручьем шафрановым покрывало
Струится наземь. А стрелы глаз,
Как на картине, с немой мольбой,
Она метнула в убийц, как будто
Напоминала о днях былых,
Когда в родимом своем дому,
На пышностольных мужских пирах,
Под третью чашу, чиста, мила,
Отцу заздравную песню пела.Такое внимание к обстоятельствам смерти дочери Агамемнона, принесенной в жертву Артемиде, свидетельствует о том большом значении, что автор придавал наличию у Клитемнестры мотива убийства. Однако Клитемнестра, как известно, отдавала предпочтение силе в своих методах, а власть, основанная на силе меча, вызывала у Эхила лишь осуждение. Таким образом, отношение автора к своей героине не может быть расценено однозначно.
Итак, «Агамемнон» Эсхила — для меня подлинный образец совершенной древнегреческой трагедии.
Эсхил «воскресил мир демонов, и особенно злых демонов» (Глотц). Верно заметил Е. Р. Доддс, что ни о каком «воскрешении» не может идти речь, поскольку «мир демонов» — был тот самый мир, в котором Эсхил родился. Соответственно, своим творчеством древнегреческий драматург стремился проложить дорогу «наверх». «Эсхил в «Эвменидах», — пишет Е. Р. Доддс,— демонстрировал, как иррациональный мир, трансформируясь благодаря деятельности Афины, становится новым миром рациональной справедливости».
Наконец, именно трагедия «Эвмениды» оказалась для меня наиболее неоднозначной в ряду своих предшественниц.6690