Рецензия на книгу

• 

  Murlakatam31 июля 2013 г.

  я-ничто, я-публичная девка! Понимаете ли вы, Сергей Иванович, какое это ужасное слово? Пу-бли-чная!.. Это значит ‘ничья: ни своя, ни папина, ни мамина, ни русская, ни рязанская, а просто - публичная! И никому ни разу в голову не пришло подойти ко мне и подумать: а ведь это тоже человек, у него сердце и мозг, он о чем-то думает, что-то чувствует, ведь он сделан не из дерева и набит не соломой, трухой или мочалкой!

  
  
  Даже боюсь представить какой эффект разорвавшейся бомбы имело это произведение в 1915 году... Нынче и времена, и нравы другие. Все воспринимается гораздо проще, но многие моменты описанные в книги и сейчас вряд ли оставят равнодушным читателя.

  В книге нет пошлости, чернухи, постельных сцен, нецензурной лексики (т.е. всего того, что так модно и востребовано сейчас) и тем не менее книга шокирует, поражает и обескураживает.
  

  
  Страшнее всяких страшных слов, в сто раз страшнее, какой-нибудь этакий маленький прозаический штришок, который вас вдруг точно по лбу ошарашит. Возьмите хотя бы здешнего швейцара Симеона. Уж, кажется, по-вашему, ниже некуда спуститься: вышибала в публичном доме, зверь, почти наверно-убийца, обирает проституток, делает им “черный глаз”, по здешнему выражению, то есть просто-напросто бьет. А знаете ли, на чем мы с ним сошлись и подружились? На пышных подробностях архиерейского служения, на каноне честного Андрея, пастыря Критского, на творениях отца преблаженного Иоанна Дамаскина. Религиозен-необычайно! Заведу его, бывало, и он со слезами на глазах поет мне: “При-идите, последнее целовадие дадимте, братие, усопшему…” Из чина погребения мирских человек. Нет, вы подумайте: ведь только в одной русской душе могут ужиться такие противоречия!
  

  И ведь на самом деле, мелькнет где-то в повествовании, описание будних публичного дома или то, что девица оказалась в проститутках благодаря маме или мужу... Эти маленькие штришки, вроде, как капля акварели в стакане с водой: эффектно.
  

  
  ужасны будничные, привычные мелочи, эти деловые, дневные, коммерческие расчеты, эта тысячелетняя наука любовного обхождения, этот прозаический обиход, устоявшийся веками. В этих незаметных пустяках совершенно растворяются такие чувства, как обида, унижение, стыд. Остается сухая профессия, контракт, договор, почти что честная торговлишка, ни хуже, ни лучше какой-нибудь бакалейной торговли. Понимаете ли, господа, в этом-то весь и ужас, что нет никакого ужаса! Мещанские будни - и только.
  

  Книга вне временных границ: она вне времени, вне общественного и политического строя. Она вечная. Так же как и то, что в ней описывается. И ведь на самом деле, в классической русской литературе "Яма" единственное произведение посвященное столь скользкой теме (надеюсь я не ошибаюсь?).
  

  
  наши русские художники слова-самые совестливые и самые искренние во всем мире художники - почему-то до сих пор обходили проституцию и публичный дом. Почему? Право, мне трудно ответить на это. Может быть, по брезгливости, по малодушию, из-за боязни прослыть порнографическим писателем, наконец просто из страха, что наша кумовская критика отожествит художественную работу писателя с его личной жизнью и пойдет копаться в его грязном белье. Или, может быть, у них не хватает ни времени, ни самоотверженности, ни самообладания вникнуть с головой в эту жизнь и подсмотреть ее близко-близко, без предубеждения, без громких фраз, без овечьей жалости, во всей ее чудовищной простоте и будничной деловитости. Ах, какая бы это получилась громадная, потрясающая и правдивая книга.
  

  Нет, ни в коем случае не проникаешься симпатией к главным героиням. И благородные поступки присутствуют, и какая-то своя мораль, и дружба... Но все равно у каждой из них есть свой "грешок". Нет, все мы не без грешны, у каждого есть свои скелеты в шкафу. Но поразительно как, назовем благородство, может прописаться в публичном доме да еще и у той, которая. например, воровка.

  Автор на протяжении всего произведения остается сторонним наблюдателем. Он только дает нам материал для размышлений. И эти размышления ни приводят ни к чему хорошему. Ни одного положительного героя мужского пола в книге нет.
  

  
  Здесь бывают все: полуразрушенные, слюнявые старцы, ищущие искусственных возбуждений,, и мальчики - кадеты и гимназисты - почти дети; бородатые отцы семейств, почтенные столпы общества в золотых очках, и молодожены, и влюбленные женихи, и почтенные профессоры с громкими именами, и воры, и убийцы, и либеральные адвокаты, и строгие блюстители нравственности - педагоги, и передовые писатели - авторы горячих, страстных статей о женском равноправии, и сыщики, и шпионы, и беглые каторжники, и офицеры, и студенты, и социал-демократы, и анархисты, и наемные патриоты; застенчивые и наглые, больные и здоровые, познающие впервые женщину, и старые развратники, истрепанные всеми видами порока; ясноглазые красавцы и уроды, злобно исковерканные природой, глухонемые, слепые, безносые, с дряблыми, отвислыми телами, с зловонным дыханием, плешивые, трясущиеся, покрытые паразитами - брюхатые, геморроидальные обезьяны.

  
  Пожалуй, одного Платонова можно хоть как-то назвать положительным. По крайне мере мыслит он именно положительно.

  На самом деле страшно. Страшно, что все это существует уже тысячелетия и будет существовать.
  Страшная книга, хоть и без убийств, крови и прочих ужасом. Страшна она своими размышлениями и моралью, как бы пафосно не звучала.
  Страшно, когда человек - вещь. Купил, продал, обменял, выбросил.
  Страшно, что никто, кто пользуется вещью не осознает и не понимает этого.
  Страшно, что это норма.

  12

  41