Рецензия на книгу
Гроздья гнева. Зима тревоги нашей
Джон Стейнбек
Nightwalker23 июля 2013 г.Как думаете, какая из эмоций гневающегося человека, если разложить их на спектр, будет следующей вслед за «триадой враждебности»? Как не удивительно, но это сострадание. В цифровом исчислении, разумеется, оно будет отставать на десятки единиц, но тем не менее присутствует. Сострадание служит своего рода «точкой не возврата», предохранителем, не позволяя звериной жестокости взять верх над человечностью, когда доводы разума уже давно неслышны. Разумеется, случаев когда «нулевая отметка» пройдена незамеченной с избытком. Это зависит от множества факторов: степени разъярённости агрессора, его социализации, поведения жертвы, пола нападающего. Точно так же как гнев служит эмоциональной разрядкой, не позволяя скатываться в пучину саморазрушения, т.к. излишняя терпимость ведёт к интоксикации и гибели человека ли, общества ли, так и сочувствие – это надежда, что гроза гнева пройдёт, прохладным потоком смыв удушливое марево терпения.
Я бесповоротно влюбился в творчество Дж. Стейнбека. В его мягкий убаюкивающий слог, столь узнаваемой американской классики. Плавность переходов, без суеты и перетоптывания. Бесподобные аналогии и метафоры, одни названия чего стоят: «Гроздья гнева», «Зима тревоги нашей». Он любит природу как Сеттон-Томпсон, знает человека не хуже Флобера, что Достоевский насыщает мир своего героя символами и беспощадно, без экивоков бичует действительность, как не снилось и Мережковскому. Но главное, что в нём пленяет, это умение подвести читателя к краю пропасти, фактически к гибели, а затем, вопреки завету Ницше, не столкнуть его, но протянуть руку и подарить надежду, шанс, что можно всё начать с начала. Нет, не набившая оскомину гламурная концовка с всеобщим беззаботным счастьем и весельем через край после казавшихся фатальными испытаний, но трезвое осмысление минувшего и надежда на то, что дальше может будет легче.
Причины революций 1905-1907, февраля 1917 гг. вживлены в мою память настолько, что, как говорится, разбудите меня ночью, прочитаю без запинки как буддист «Алмазную сутру». Профессиональная обязанность. Но ни один учебник, ни одна кинохроника, ни даже архивные документы не вызывали во мне такой ненависти к «министрам-капиталистам» и буржуазии как «Гроздья гнева».
Промышленники, спекулянты, банкиры и политики хуже оводов сосут кровь фермеров и разнорабочих. Тысячи крестьян теряют свои земли, которые их прадеды и деды завоевали в кровопролитных войнах с индейцами, отстояли перед алчными янки и возделывали вопреки суховеям и засухам. А теперь это идёт за гроши или вовсе конфискуется. Не остаётся даже мечтать, что им позволят не владеть, но просто возделывать землю, хотя бы и в пользу банка. Земля, рощи, дома идут под гусеницы трактора. Всё под снос, всё на алтарь денег. Распродав добро, семьи вливаются в гигантскую стальную многоножку, медленно ползущую на Запад. Это вторая колонизация после Аппалачей, только сейчас фронтиром станут не горы или линия на карте, проведённая рукой федералов, но океан. Колонизация более драматичная, чем первая, т.к. на сей раз большие надежды разбиваются не о коварный и неприветливый климат, к нему можно привыкнуть, ведь вёсны наступают и в пустынях, но о беспощадный капитализм. Твои враги уже не апачи да команчи, у них, как и у твоих братьев по оружию, были гордость и смелость, но трусливые штрейкбрехеры и издольщики, по сути такие же фермеры как ты сам, но только изнеженные калифорнийским бризом и запуганные хлынувшим потоком голодных, ибо им никогда не понять, какого это вкалывать весь день, а заработать только на буханку хлеба. Какого это непреклонному, сызмальства не перед кем и не перед чем не склонявшемуся отцу семейства, стыдливо отводить глаза от немого вопроса детей и жены, уже знающих, что и сегодня придётся идти спать без ужина. Она не скандалит и не ворчит, они не попрошайничают и уже даже плачут, все всё понимают, и от этого только хуже. А на работе, если такую найдёшь, тебя наоборот не понимают. Да и к чему? Ты «оки», пришлый рабочий. Считай никто.
Роман Стейнбека – это картина маслом Великой депрессии и курса Ф.Д. Рузвельта. При этом фокусное расстояние, с которого пишет автор, с завидной постоянностью меняется: общий план, своего рода с высоты птичьего полёта, и глазами одной семьи. Эпический размах соседствует с личностным переживанием, даже интимностью. Первый позволяет понять, как работала система по преодолению экономического кризиса ценой превращения крепкого фермерства в голытьбу. Эдакое раскулачивание по-американски: не физическая, но моральная расправа. Второй заставляет прочувствовать, что на поверку исконный традиционализм крестьянства, его незыблемая вера в семью, уклад, коллективность сознания, непритязательность и расчёт, верность слову и долгу, оказываются, может и не такими устойчивыми: семья распадается обуглившимся остовом дома, обеты больше ничего не значат, круговая порука уступает место эгоистичным устремлениям.
Взгляд писателя по-своему субъективен. Противостоящая сторона – лагерь собственников – представлен только со знаком минус. Причины, заставившие, к примеру, пойти правительство на столь одиозные меры как массовый забой скота с последующим захоронением, а не раздачей тысячам умирающим от голода, не вскрываются так, как, скажем, махинации спекулянтов-«мешочников». И, тем не менее, это великий роман, способный, кажется, перетянуть в стан «красных» самого закоренелого буржуа.
И вновь «маленький человек» в центре повествования Стейнбека. «Зима тревоги нашей» - история скромного продавца, выходца из когда-то почтенного рода заштатного городка. Слава и богатство (а в след за ними и влияние) семьи, заложившей основы процветания портового города, поблекли как и сам город. Земли распроданы, из денег лишь небольшое наследство жены. Он теперь лишь мальчик на побегушках у лавочника-сицилийца. Несмотря на удары судьбы он может и опустил руки, но не позволил злобе, зависти запятнать кристальную честность души.
Это история о том, что иногда даже хорошие люди устают жить для других, особенно когда это не ценят, воспринимая их великодушие и отзывчивость как бесхарактерность. И тогда они начинают меняться: улыбка сменяется оскалом, рука становится тяжёлой, а слово уже не просто острым, но ядовитым. И как часто случается в жизни, подобные перемены замечают не близкие тебе люди, и не те, на кого ты так обозлился, но совершенно сторонние, что, казалось, тебя практически не знают, даже не догадывались о твоём существовании. Хорошо, если они подойдут и скажут: «А куда делся прежний имярек? Надеюсь, он/она ещё вернётся, нам его/её не хватает». А если нет, то человек будет потерян. Навсегда. Оставаться немного сумасбродным, бескорыстным, отзывчивым, весёлым, как Итан Хоули, в мире прожжённых дельцов, привыкших пользовать человека, тоже проявление характера. История лично мне близкая и понятная.
Помните «Лето» Антонио Вивальди? Тяжёлая давящая атмосфера испепеляющего пекла. Постепенно напряжение нарастает, но при этом ритм падает, словно природа замиревшая в ожидании чего-то. Одновременно слышится дуновение ветерка. И тут крещендо: удар молнии и начало грозы, нет, настоящей бури. Темп убыстряется, ритм становится более рваным. Ощущение безумства природных сил. И в конце…резкий спад, мелодия мирная, даже радостная. Адажио лета сменяет аллегро осени. Личная трагедия композитора, запечатлённая в музыке, служит прекрасным сопровождением романам Стейнбека: после жизненных бурь, когда позади уже даже страх, а впереди лишь видится гибель, должная стать избавлением, неожиданным солнцем проглядывает надежда на обновление.
------------------------------------------------
боль, страх в глазах жертвы заставляет агрессора как правило прекратить насилие, если только он по определению не трус, тогда слабость жертвы лишь укрепляет в нём чувство превосходства и усиливает жестокость. Наоборот, отпор со стороны жертвы зачастую ставит в тупик/пугает слабого агрессора, но провоцирует сильного на продолжении атаки.
установлено, что жестокость не в пример зашкаливает в женских общностях, нежели мужских: женских бандформирований в Латинской Америке и Африке сегодня боятся больше чем таких же, мужских, или хотя бы тех, где заправляет мужчина, тоже касается и женских тюрем. Объясняется, в частности, тем, что за века эволюции, у мужчин, традиционно менее сдержанных в проявлении гнева, сострадание стало тем самым естественным тормозом, тогда как у женщин, вынужденных подавлять агрессию из-за традиционного порицания его обществом, оно если не атрофировалось, то развилось гораздо слабее."гламур" здесь используется в своём первоначальном значении: превращение в нечто блестящее, шикарное, даже роскошное по форме (не всегда по содержанию) из доселе чахлого и малоприметного. Своего рода реверс сравнения с гадким утёнком или Золушкой. Термин родился в западной киноиндустрии в 10-30-е годы минувшего века как характеристика определённого типажа актёров.
48185