Рецензия на книгу

• 

  wondersnow

  31 мая 2022

  Горы. Море. Провода.

  «Исходные положения нерушимы. Нас поставило рядом. В том, чем мы проживём, в чём умрём и чем останемся. Это фатально, это провода судьбы, это вне воли».
  

  __«Телеграфное: люблю». Я помню тот май: смурное утро, за окном разыгрывалось грозовое буйство, я же тем временем разыгрывала своё собственное представление, громогласно чеканя – гром был моей музыкой – излюбленные строки: «Нету тайны у занавеса – от сцены: / Сцена – ты, занавес – я». То был период, когда я жила цветаевскими стихотворениями, их строки пылали во мне, я разжигала их и наслаждалась певучестью этих слов, теми ожогами, что они оставляли после себя (это было так давно – и это было будто бы вчера). И вот – эта книга. Я бралась за неё с лёгким сердцем, ведь давно уже переболела, перешагнула, но нет, нахлынуло, настигло. Видимо, она была права.

  Первое чувство: очарованность. Ощущение, что вернулась – нет, не домой, а к родному – не человеку, а душе. Было забыто вообще всё, я просто читала письма этих двух разных, но при этом удивительно похожих людей, и замирала, до того поэтичным был этот танец. «Мне всегда хочется сказать: я тебя больше, лучше, чем люблю. Ты мне насквозь родной, такой же жутко, страшно родной, как я сама», – это особый вид привязанности – когда человек родной, родной не по крови, а... по чему же? Это сложно облечь в какое-то определённое слово, этому определения нет в принципе, это просто есть – и всё. Они сошлись благодаря перу, узрели что-то друг в друге, а дальше были письма, многочисленные письма, сотни исписанных листов, и в листах этих – сама их суть, суть в чём-то грёзовая, ибо что он, что она часто предавались мечтам, но кто сказал, что это плохо, тем паче когда мир раздроблен, а их души столь хрупки? «Не пойми меня превратно: я живу не чтобы стихи писать, а стихи пишу чтобы жить», – и это, пожалуй, можно отнести и к нему: они не жили – они творили, они друг с другом делились мыслями и планами, и писали, писали неустанно... и были так далеко друг от друга. «О, по каким морям и городам / Тебя искать? (незримого – незрячей!) / Я проводы вверяю проводам, / И в телеграфный столб упершись – плачу». И вот тут очарование пред всей этой возвышенной красотой чувств начало отступать.

  Второе чувство: досада. «Ты просишь забыть на месяц, а сам забудешь через час», – а он и правда забыл. Он клялся, а затем исчезал, сначала на месяцы, потом и на годы, и всякий раз – нелепые отговорки, всякий раз – пустые обещания: «С каждым днём отвечаешь глуше, / С каждым днём пропадаешь глубже». Сначала ей было очень больно, но потом она будто окаменела. Он наносил ей удар за ударом, то признаваясь в любви к первой супруге, то в подробностях рассказывая о любви ко второй, и на протяжении всего этого времени он не переставал втягивать её в мечтания о встрече. Они встретились, но встречей это сложно назвать, то была холодная невстреча, как назвала её сама Цветаева. Каково это – когда близкий оказывается чужаком? И такое бывает, к сожалению. Я никогда не относила историю этих отношений к любовным или дружеским, меня в своё время до зубного скрежета возмущало поведение Пастернака, который после всех своих речей взял да забыл, вычеркнул, стёр, после чего осталась лишь верёвка (не верю что его, но суть не меняется). Как вообще можно так дорожить кем-то, а потом не пустить? «Вы идёте за папиросами и исчезаете навсегда», – написала она ему в одном из своих последних писем, в которых было так много спокойной – ибо она знала – боли. Он и правда исчез. У каждого был такой человек. Но каково это, когда он – родной? Впрочем, именно тут чувство досады начало притупляться.

  Третье чувство: горечь. Она была горой, он был морем, и они были разными – это факт. Несмотря на всю красоту их слов, я не узрела в этой истории любви, скорее особый вид дружбы, душевной и понимающей, но так уж вышло – они пошли разными путями, их жизни сами по себе были разными, эта переписка так или иначе оборвалась бы. Их повесть была кончена – ею в письме, им по жизни, и дальше случилось то, что случилось. «В молчании твоего ухода / Упрёк невысказанный есть», – что же вы, Борис Леонидович, почувствовали в тот миг, когда узнали? Сложно себе вообразить. Можно порицать его за то, что он ничего не сделал, но стоит помнить о том, что это было за время: время, когда приходилось выживать, когда вокруг – одни предатели, готовые чуть что донести да забить камнями, и среди них – приятели, которые раньше были так близки. Почти век минул, а? Ложь – выгляни в окно. Читать о жёсткой цензуре и извечной травле было мучительно больно, потому что ничего не изменилось, н и ч е г о. «Ничего ты не понимаешь, Борис. Ты – Орфей, пожираемый зверями: пожрут они тебя», – и они его и правда пожрали. Она всегда всё знала, было в ней что-то пророческое, и про то, что зерно прорастёт, она тоже верно сказала: да, Марина Ивановна, проросло, вас услышали. Её чернила рано кончились, осталась лишь ветвь бузины, тёмная и свежая, но она осталась с нами навсегда. «Всё повторяю первый стих...», – и все остальные вместе с ним. Всегда.

  __«Телеграфное: прощай». Кажется, в то утро меня никто не слушал: первый урок, я не первая выступавшая, для многих – сонная тоска да серая скука, но мне было всё равно, уж больно красиво ложился грохот гнева небесного на эти строки: «Нету тайны у занавеса – от зала: / Зала – жизнь, занавес – я». Эта книга очаровала своей зачарованностью, обожгла своей пламенностью, и даже зная все даты и события, я прочувствовала каждое слово, каждый вопль, каждую точку. Конец мая, цвет яблонь, ворчание грозы, – то, что было тогда, есть и сейчас, десять лет минуло, но это было будто бы вчера. Да, она была чертовски права: это жизнь, это стихи, это – вечность.

  «Может быть всё это уже древняя история. Пусть. Не забудь, что в стихах всё – вечно, в состоянии вечной жизни, то есть действенности, непрерывности действия свершающегося. На то и стихи».

  29 понравилось

  294