Рецензия на книгу
Волшебная гора
Томас Манн
wondersnow20 мая 2022 г.Бегущая неподвижность времени/неподвижность бегущего времени.
«Идёшь, идёшь... Никогда ты с такой прогулки вовремя не вернёшься домой, ибо ты и время – вы потеряли друг друга. О, море, рассказывая это, мы далеко от тебя, но мы обращаем к тебе наши мысли, нашу любовь. Громко и ясно зовём мы тебя: живи в нашем рассказе, как втайне ты жило и раньше, живёшь и будешь жить всегда».__О, шумящая пустыня, оставляющая вкус соли на губах... Это сравнение течения времени и прогулки по морскому берегу очаровало, они ведь и правда похожи: бесконечность и безмятежность, бег и неподвижность. Я помню последнюю встречу с морскими волнами, как помню и то, как потеряла тогда счёт минутам, но когда это было? Я бы могла назвать точную дату, вооружившись календарём и фотографиями, но дело в том, что в этом нет никакой надобности. Об этом я думала, глядя на главного героя сего романа, который в конце концов тоже перестал прибегать к услугам часов и дат, ибо «Один день как все, все как один». И всё же... Сколько я простояла на том берегу – десять минут, полчаса, час? Сколько времени провёл на горе хорошенький буржуа с влажным очажком – три недели, месяц, год? А имеет ли это вообще хоть какое-то значение?
Прибывший в санаторий для больных туберкулёзом Ганс Касторп ревностно отсчитывал каждую свою минуту, потому что он был уверен, что ровнёхонько через три недели он покинет гору и вернётся домой, где его ожидали работа и прочие жизненные заботы. Но что-то пошло не так: границы времени вдруг размылись. Возлежания в удобнейшем шезлонге, пятиразовое обильное питание, увеселительные прогулки по одному и тому же маршруту, – и более ничего, отчего один день был неотличим от другого. И вот в таком монотонном ритме минули три недели, месяц, год, а молодой человек всё не возвращался на равнину, он стал тем, кто меланхолично говорит «Мы не зябнем», произнося эти слова так, будто это девиз, в котором кроется нечто совершенно особенное. Но почему этот весьма неглупый юноша отказался от своей былой жизни? Кто-то скажет, что причина крылась в деве с косами, что своей крадущейся кошачьей походкой покорила его сердце, но право, будем честны: нет, дело не в ней. Не раз и не два вспомнился мне Ульрих, ибо в чём-то они с Гансом Касторпом похожи: люди без свойств, они рьяно пытались найти самих себя. Отчасти эта книга определённо являет собой роман взросления: герой выстраивал свою жизненную позицию, находил ответы на вопросы, становился мудрее, и в этом непростом деле ему помогали так называемые наставники с диаметрально противоположными взглядами: «Так и погибнуть нетрудно – чёрт справа, чёрт слева, как же тут, чёрт возьми, выбраться целым и невредимым!». Извечный конфликт Сеттембрини и Нафты являл собой внутренний конфликт самого юнца, который разрывался меж позором и честью (ох уж эти волчьи глаза) и прочими вопросами мироздания. Споры масона и иезуита вызывали лишь фырканье, до того комичными они были (типичные диванные эксперты), но именно благодаря их препирательствам было наглядно показано, как к концу повествования вырос главный герой в духовном плане: он уже имел свою точку зрения и понимал, что оба его наставника ошибаются, мир слишком двойственен. Вот почему финальный забег так огорошил и огорчил: нет, не к такому должно было прийти это трудное дитя нашей жизни, как называл его один из наставников... Впрочем, отмотаем назад, ибо тут стоит всё же ответить на вопрос, почему он и другие столь бессовестно позволяли времени утекать.
«Берггоф» представлял собой самое настоящее полотно той эпохи: низведённый до стен небольшого санатория, он заключал в себе весь мир человеческий, и несмотря на то, что все эти беглецы практически не контактировали с равниной, то есть кипящей внизу жизнью, в них и их поведении заключалась вся идейная жизнь европейского общества тех лет. «Человек живёт не только своей личной жизнью, как отдельная индивидуальность, но, сознательно или бессознательно, также жизнью целого, жизнью современной ему эпохи», – и как ни игнорируй всё происходящее, эта эпоха будет оказывать своё влияние. Бесспорно, все эти люди были больны, но они прямо-таки упивались самим фактом своей болезни, ведь она давала им так называемое оправдание, обеляла их и наделяла статусом неприкосновенности... так они считали, по крайней мере, избегая все тревожные новости. Размеренная жизнь, отсутствие забот, – их существование было безоблачно и спокойно, но так не могло продолжаться вечно, ибо у всего есть своя цена: «...будто власть забрал какой-то демон, злой и глупый, он уже давно начал оказывать влияние на людей, но сейчас обнаружил свою необузданную власть столь открыто, что это рождало невольный таинственный страх и наводило на мысль о бегстве; имя этому демону было тупоумие». Люди закрыли глаза и перестали думать, ведь так куда проще, не так ли, о, это коллективное бессознательное, какое же оно привлекательное и затягивающее. Но вот в чём дело: от ответственности никуда не уйти. Когда грянула буря, она задела всех. Не один лишь Нафта выстрелил тем хладным зимним утром из пистолета, убив себя, – это сотворил с собой каждый из числа тех, кто с такой отрешённостью отводил взгляд от правды. И вот тут мы отмотаем вперёд. Вот он, наш философ-дуралей, за которым мы так внимательно следили, который вызывал то умиление, то раздражение, он уже не разрывается от чувств к деве с косами и не разглагольствует о чудесах природы, нет, он бежит среди тысяч других таких же, и земля взрывается, и небо горит, и кровь льётся. И в этом виноваты все те, кто закрывал глаза и отпускал время. В этом виноват каждый.
Занятно, что Томас Манн своими собственными тропами пришёл к тем же выводам, что Карл Юнг и Зигмунд Фрейд. Взять то же влечение к смерти – что вообще за ним стоит? На примере главного героя эта тема была если и не раскрыта, то неплохо продемонстрирована: с самого начала он всячески романтизировал саму смерть, ибо сталкивался с ней с самого детства (тут стоит вспомнить исследования Мелани Кляйн), но, столкнувшись с реальной опасностью, Ганс Касторп всё же понял, что сей путь губителен и способен отравлять саму жизнь: «Не дам смерти управлять моими мыслями». Эти думы о вечном подкреплялись размышлениями о здоровье и болезни, духе и плоти, и вырисовывающаяся из всего этого картина, представленная на фоне суждений о войне и мире, цивилизации и прогрессе, являет собой потрет Человека, человека вневременного, ибо столетия сменяют друг друга, а ничего, если так посмотреть, не меняется (так что там со временем, а?). Этот роман обо всём – и в то же время он ни о чём; удивительное сочетание, надо отметить. Не менее удивительными были и мои эмоции. Насмешливость и лёгкость задали тон, читать было приятно и безболезненно, и это несмотря на то, что события происходили в месте, где постоянно кто-то умирал; то было чеховское ружьё, и отчего-то я была к нему совершенно не готова, хотя казалось бы... Я наивно полагала, что это тот случай, когда я не привязана ни к кому из персонажей, а потом раздался первый выстрел и пал чудесный и добрый Иоахим, и меня объяло такое горе, будто умер не выдуманный герой, а хороший знакомый (ох уж это писательское мастерство, кланяюсь). И дальше было только тяжелее, я шла к концу вместе с Гансом (думаю, я могу теперь называть его лишь по имени), переживала каждый удар вместе с ним, и когда он мчался навстречу то ли смерти, то ли жизни, только в этот момент я поняла, как же сильно я привязалась к этому парнишке. Как выразился Пеперкорн, человек весьма исключительный: «Сильно, господа. Пронзает. Хватает за сердце. Господи, это ранит, это раздирает сердце». Читая речи этого нелепого старца-царя я посмеивалась, а вот под конец что-то стало совсем не смешно, и только и остаётся что выражаться такими рублёными фразами, ибо что тут ещё скажешь...
__Осталось разве что дать ответ, сколько прошло времени... Но нужно ли это? Ведь течение времени и правда как берег морской: ты стоишь, смотришь вдаль, а оно то ли медленно, то ли быстро движется вперёд... или назад? Обратимо ли оно? Когда читаешь такие книги, кажется что да, но то, конечно, грёза. Грёзы... Наблюдая за тем, как отчаянно под конец юный герой сопротивлялся воздействию общественных грёз, что несли в себе ярость и ненависть ко всему живому, понимаешь, что время может и идёт, но ничего не меняется, оттого уже почти не остаётся веры в то, что когда-нибудь из этого пожарища родится любовь. Но она, конечно же, родится, так или иначе, нужно лишь прекратить довольствоваться горизонтальным положением и встать, встать и узреть. Да, время живёт, как живёт и море, оно всегда здесь, бесконечное и безмятежное.
«Мы идём, идём... Долго ли? Далеко ли? Стоя на месте – идём вперёд. Ничто не меняется при нашем шаге, там – всё равно что здесь, раньше – всё равно что теперь».501,7K