Рецензия на книгу

• 

  Kate_Lindstrom6 мая 2022 г.

  Призрачный мир

  «Распустились цветы
  в бесчисленных дивных обличьях —
  участь их решена,
  но неужто должны мы за это
  и саму весну ненавидеть?»

  Японский поэт всегда созерцатель. Физический мир — это иллюзия, в которой превалируют все оттенки увядания. Хрупкая, вечно разрушающаяся и вечно возвращающаяся красота завораживает зрителя. Он берёт кисть и ловит в коротких стихах ускользающее мгновение. Так оно станет зримым, даже если нас и японского поэта разделяют столетия.

  Кажется, что японцы научились пристально вглядываться вглубь себя гораздо раньше европейцев. Эти древние стихи очень одинокие. Поэт, или проводник, всегда один. Иной раз он даже как будто хочет заставить нас забыть о своём существовании, растворившись в том, что описывает. А это картины маленьких, но глубоко волнующих деталей — опадающие цветки вишен, отражение луны в горной реке, печальные отдалённые крики обезьян.

  «Как хотелось бы мне
  всем, кто ждёт лишь цветения вишен,
  суть весны показать
  в том клочке травы, что открылся
  меж снегов в селении горном!..»

  В сопроводительной статье к антологии говорится, что частое появление одних и тех же мотивов и тем в японской классической поэзии несло в себе сакральную, ритуальную функцию: многократное повторение как мантра для защиты. И стихи очень разных сочинителей из разных веков проникнуты преемственностью, что создаёт интересную цепочку переживаний при чтении. Образованный поэт тех времён должен был наизусть знать огромный список стихов своих предшественников, и высшей степенью мастерства считалось умение создать тонкую аллюзию на выдающееся произведение былых времён. Подразумевалось, само собой, что читающий тоже отлично ориентируется в стихотворной культуре и моментально может понять все смыслы.

  Японский стих всегда молчит о чём-то большем. К сожалению, в переводах нам недоступны игры слов, которые образовывались при двояком прочтении иероглифов. И в целом мы слишком далеки не только от тех времён, но и от культуры. Моему удовольствию это не помешало, разве что я дополнительно прониклась нужной для восприятия стихов задумчивостью. Мне захотелось стать похожей на японский стих: лаконичной, наблюдательной и очень спокойной.

  «Всё само разрешится,
  коль отдашься потоку.
  Что молиться впустую? —
  Только седины множить.
  Удалившись от мира,
  сижу, созерцаю горы.
  Радости и печали
  уже не тревожат душу».

  18

  233