Рецензия на книгу

• 

  Tam_cugeJ7a_Mypka22 апреля 2022 г.

  Не хотелось бы осквернять блаженной памяти «Волшебную гору» сей рецензией, но промолчать я тоже не могу.

  Ужасно трудно писать про любимое! А она положительно прекрасна, эта «Гора», и чем больше я о ней думаю, тем больше она мне нравится. А еще вдруг оказалось, что я, сама того не ведая, выполнила «весьма самонадеянное» требование автора: прочитала этот увесистый кирпичик дважды! Не знаю, правда, за что хвалить ее, – сюжет в высшей степени вялый и какой-то даже невразумительный, от некоторых рассуждений автора попросту клонило в сон, а под конец роман вообще искусственно раздут всеми этими с ненужной ясностью описанными отношениями того-то к тому-то… Но, что поделать, все-таки я хвалю, хвалю – за просто так, за то, что она существует в природе, эта милейшая книжка, и, как по мне, ее страницы полны, пусть и невыразимой, но прелестью.

  Еще такая штука – читая роман в первый раз, я, может быть, и не все поняла, но зато смотрела на все это, можно сказать, беспристрастно и объективно. Сейчас же (выкрутасы автора со временем? ахах, я в этом шарю) выходит – пристрастно и субъективно. Что касается прочих рецензий, то я, совсем как господин Сеттембрини, «с недовольством отмечаю, что здесь смеют раздваивать мир», – либо с придыханием и экстатическим заламыванием рук всячески превозносят эту книгу, либо поливают ее гавном (прастити). Итак, без преступных и гибельных разделений (всё или ничего) – поехали!

  Ганс Касторп – мое тотемное животное. Он и миленький, и хитренький, иногда даже противненький, иногда глупенький, непрошибаемый, как стенка, изворотливый, как змея. Неоперившийся птенец, какое-то там дитя жизни – над ним вьются две мамаши (и какие!) и приносят ему в клювике, все равно что червячков и мушек, разные идеи, а он, подлец, хитрец, слушает да приятно делает опыты. Киргизско-монгольско-польский (??) Пшибыслав Хиппе, изощренно представший в образе крадущейся и хлопающей дверями светловолосой и такой же узкоглазо-скуластой кошечки из Дагестана (??) Клавдии Шоша (слабость автора ко всякой азиатчине известна, но серые глаза с монгольским разрезом – это реально, кто знает?), не очень-то интересуется нашим Иваном Касторкиным, упорно не желающим называть указанных выше лиц на «вы» и периодически любующимся, в перерывах межу лежаниями, гуляниями, столованиями и препираниями, на «внутренний портрет» (рентгеновский снимок легких) этой очень человеееческой мадам с руками с обкусанными заусенцами. Сеттембрини – это резонер, внук-каменщик деда-угольщика, бесстрашно борющийся за гуманизм и дело мира (как сатира, и да, Сеттембрини ироничен не в пример остальным), судя по заголовкам автора – сатана, искуситель (в известном – и противоположном смысле), действительно метящий на роль Мефистофеля хотя бы на время карнавала, вместе с недомерком Нафтой испытывающий холодную «неприязнь воспитателя к женщине, как к элементу, который мешает и отвлекает воспитанника», потому что Ганс Касторп, на самом деле, его – Сеттембрини – прекрасная Минка. Недомерок? Нафта? Это иезуит, коммунист и террорист (второе и третье – спорно). Мингер Пеперкорн – этот парень был из тех, кто просто любит жизнь... Иоахим Цимсен – его мне жаль, естественно, как человека, а не как олицетворенный прусский милитаризм. Читая во второй(!) раз, я все же очень-очень-очень надеялась, что случится чудо, и он не вернется в обратно в санаторий и не... Нда. Кто там еще – птицелов гофрат Беренс со своими ручищами? психоаналитик-в дальнейшем спиритуалист Кроковский в босоножках? противнейшая фрау Штер? Маруся с апельсинным платочком? Общество, ничуть не облагороженное болезнью, карикатурно и ничтожно, и автор, как, видимо, и Ганс Касторп, к этому «высокому собранию» относится довольно-таки свысока и позволяет читателю поступать так же.

  Вернемся к гг. Оригинально (по-идиотски) объяснившись в любви насмешливой мадам, порассчитав звезды, попрепарировав цветочки, спровадив дядюшку и покатавшись на лыжах в буран, настолько преисполнившийся в своем сознании, в конце концов, Ганс Касторп говорит: вы фсе тупыи, и удаляется в «башню из слоновой кости» – на балкон для лежания – с ключиком от патефона (или что там – граммофон?) в кармане. Сеттембрини, встав в красивую позу, маленькой желтой ручкой (плавным движением) может сколько угодно включать и выключать свет в комнате – мышиная возня (то есть интеллигентская возня с самим собой) в интернациональном санатории «Берггоф» все-таки милее нерадивому ученику Гансу Касторпу, чем мышиная же возня в фирме «Тундер и Вильмс» (судостроительные верфи, машиностроительный завод, котельные мастерские, скука смертная). Да, конечно, человек разумный, венец творения, должен быть деятелен, должен помогать ближнему/обществу/государству, следовать идеям и все такое прочее, но если так подумать – Ганс Касторп, почуяв вкус настоящей (в каком-то смысле) свободы, классно чилил на горе семь лет, а потом началась война, и его мирок, и до того не очень-то прочный, а в один прекрасный момент совсем уже затрещавший по швам, окончательно развалился, – прискорбный факт (и литературная неизбежность), но проработай он семь лет в «Тундере и Вильмсе» – случилось бы ровным счетом то же самое (наш ingegnere не настолько крутой инженер, чтобы быстренько подняться по карьерной лестнице и получить бронь), и, может быть, действительно, лучше совместить приятное с неприятным, чем полезное (кому?) с неприятным, а любовь или смерть – черт с ними, если вместе они – безвкусица и пошлость, а во имя любви можно наплевать и на смерть, и вот здесь начинается пристрастное и субъективное, и я умолкаю.

  Милые люди, сетующие на сложность романа, знайте – «Волшебная гора» – это легкий наружный осмотр с простукиванием, из которого вы, конечно, вынесете неприятную мыслишку о влажном очажке, но все-таки не операция без наркоза, вроде «Доктора Фаустуса», во время которой вы рискуете испытать (и обязательно испытаете!) плевральный шок с тремя обмороками – эстетическим, историческим и метафизическим, да еще и запахнет, как в преисподней. Споры Нафты и Сеттембрини – просто шуточки, ненастоящая и смешная драчка двух котят (хотя один и выцарапает глазки – себе), и здесь автор еще пока не имеет столько наглости, чтобы вставлять в текст огромные необработанные куски университетских лекций (но в некоторых местах он все-таки не устоял перед искушением), и хоть и высказывает посредством своих персонажей некие мысли, но делает это довольно искусно и интересно, и даже забавно (поразительное, согласитесь, умение – так спорить с самим собой). Не понимаете? Да и они-то, и они-то, магистр ложи и princeps scholasticorum, – оба безбожно путаются, глупо пересекаются, на полном серьезе вдруг заимствуют мнения друг у друга, единственно желая возразить, и «спорят с таким ожесточением», только потому что «совершенно не угнетены сознанием сей великой путаницы», как Ганс Касторп (и, вероятно, читатель). Расслабьтесь и получайте – хочется сказать «удовольствие». Это просто жонглирование темами, цирковое представление, не лекция и не трактат.

  Частые, то и дело попадающиеся в тексте романа и, видимо, как-то заполняющие «время действия», растягивающие время действия и, в некотором роде, этим подтверждающие самих себя, заметки автора о времени многословны и почти оригинальны, но роман становится «романом о времени» только посредством существования этих заметок. Или так – если бы автор собственноручно (прямо там, в тексте) не обозначил, что это роман о времени, мне бы самой, например, ни за что бы не пришла в голову такая мысль. Конечно, существование некой статьи (это «Введение к "Волшебной горе". Доклад для студентов принстонского университета») довольно сильно утверждает точку зрения автора и существенно сужает круг сторонних предположений, но, как мне кажется, читатель (слушатель, зритель) должен иметь какую-то возможность свободы интерпретаций (хоть и нечего спорить с Манном и «Докладом»), поэтому, не оглядываясь на педантичного деспота-автора, продолжим, может быть, неумно, но предполагать. Автор взялся «рассказать само время», а на деле же рассказывает нечто иное – все, что угодно, саму жизнь, если хотите. Время здесь – фон и условие. Не может быть всеобщее, высшее время как-то исключительно присуще лишь высокогорной местности и, в частности, санаторию «Берггоф», чтобы так уж трястись над ним – именно тамошним. Впрочем, о таком времени (вялотекущем) рассуждать гораздо удобнее (так же медленно и обстоятельно), но это ли время – истинное время? Впрочем, первый день пребывания Ганса в санатории, растянутый на первые 100 страниц, а несколько последних лет – сжатые до последних 50 (всего 450) – это интересно.

  Пожалуйста, не пускайте Манна описывать музыку, хоть он и говорит, что он – композитор в теле писателя. От многочисленного собрания пластинок Ганса Касторпа повеяло музыкальной мертвечиной «Доктора Фаустуса». Благо еще, что все это существует, и если хочется, то можно послушать, потому что в «Фаустусе» автор описывает никогда не существовавшее и думает, что может этим что-нибудь передать и донести до читателя. Какое самомнение! Еще автор выдает вот такие пассажи на тему:

  
  
  Линия мелодии <...> эта простая и блаженная кривая, построенная на тонике и доминате, протяжно восходила от основного тона к октаве, но за полтона от нее, лишь слегка ее коснувшись, переходила в квинту...

  или

  
  
  ...она восходила от основной ноты на два интервала и потом, с особым теплом, переходила в более низкую квинту.

  Ничего особенного, просто маленькое хвастовство знанием музыкальных терминов, но как же я плевалась от подобного в «Докторе» (жрала кактус), поэтому и тут, извините, пропустить не могу. А теперь – загадка:

  
  
  ...заключительные сцены оперы, пышной, насыщенной гением мелодики; она была написана по заказу некоего восточного государя прославленным соотечественником Сеттембрини, одним из родоначальников драматической музыки юга, во второй половине прошлого века, по столь торжественному случаю, как передача человечеству некоего достижения техники, способствующей сближению между народами.

  Что же решил послушать Ганс Касторп? «Аиду» Верди. Или вот:

  
  
  ...короткую пьесу, тоже насыщенную прелестью и гораздо более мирную по своему содержанию, чем первая; это была идиллия, но идиллия рафинированная, автор построил ее и живописал с помощью скупых и вместе с тем осложненных приемов новейшего искусства, чисто оркестровая вещь, без пения, симфоническая прелюдия, написанная французом...

  Это? Не знаете? «Послеполуденный отдых фавна» Дебюсси. Вымученный прием.

  
  
  Но зачем эти намеки? Скажем открыто – это была «Липа» Шуберта...

  Но что я слышу? Вот слова настоящего гуманиста!

  Ладно, это была приятная книга, хотя советовать ее кому-либо я бы не стала – она реально может не понравиться. Когда мне было 19 лет, и я впервые наткнулась на нее (в то время потолще и посложнее – дайте две), по экспозиции я почему-то решила, что это ужастик, причем большие надежды возлагала на доктора Кроковского. Знаете, есть такой дурацкий фильм – «Лекарство от здоровья»? Я думала, это будет что-то подобное. «Уезжай, уезжай отсюда быстрее!» – мысленно кричала я незадачливому Касторпу. Когда я поняла, что здесь нет злобных маньяков-врачей и никого не мучают в подвалах, я бросила (и, между прочим, хотела писать разгромную рецензию)))0)) Но потом все-таки, через месяц или около того, я к ней вернулась. И не пожалела – видите, перечитываю. Конец «Горы» более чем печальный – Сеттембрини, совсем больной и по сути оставшийся там один из всего былого общества, провожая своего «воспитанника» вниз, на равнину, на фронт, пускает скупую слезу и машет рукой вслед уходящему поезду. Что ж, прощай, Ганс Касторп! Что-то с ними будет?..

  Кстати, о фильмах. Фильм Гайссендерфера 1982 года по-своему хорош, хоть и с дурацким закадровым переводом, и если теперь я люблю его чуть меньше, чем книгу, то в свое время он мне очень даже зашел. Там, конечно, все немного вверх дном, и это немного не та «Волшебная гора», но что поделаешь – кинематограф диктует свои условия, и режиссер гораздо более ограничен во времени, и в средствах изображения, и в количестве действующих лиц, чем счастливчик писатель, оглядывающийся только лишь на широту своего воображения и навыки построения текста.

  А знаете, а знаете, почему Сеттембрини так обрадовался в сцене на карнавале?

  
  
  [Сеттембрини] Внимательно гляди <...> Она – Лилит.

  – Кто? – удивился Ганс Касторп.

  Литератор чему-то обрадовался. Он пояснил:

  – Первая жена Адама. Берегись...

  Читаем «Фауста»:

  
  
  

  Фауст

  Кто там?

  Мефистофель

  Лилит.

  Фауст

  На мой вопрос,

  Пожалуйста, ответь мне прямо.

  Кто?

  Мефистофель

  Первая жена Адама.

  Весь туалет ее из кос.

  Остерегись...

  Господин Лодовико взялся цитировать Гете, а Hans Kastorp – невольно и неосознанно – оказал ему небольшую услугу и доставил немалое удовольствие, своим «кто?» продолжив карнавальную «игру». И вот они – новые Фауст и Мефистофель на шабаше берггофских ведьм. Ничего особенного, просто маленькое хвастовство знанием глупых цитат.

  И еще – не бойтесь спойлеров, «Волшебная гора» на то и волшебная, что пресловутый (и  естественный) читательский вопрос: что же дальше? – здесь совершенно не имеет смысла.

  2

  134