Рецензия на книгу

• 

  likeanowl30 мая 2013 г.

  Увертюра нередко передает краткое содержание своей музыкальной пьесы. Можно сказать, что увертюра и пьеса подобны друг другу, как микро- и макрокосм, или что пьеса вырастает из увертюры, как цветок из зерна.

  Роман «Бессмертие» вырастает из одного-единственного жеста. Жест этот не столько увертюра, сколько главная музыкальная тема; не столько микрокосм, сколько бесконечно малая частица, которая повторяется в мире бесконечно больших объемов.
  Роман подобен не только жесту, из которого он вырастает, но и вполне определенной музыкальной пьесе. По меньшей мере, книжному образу этой пьесы:

  
  — Я хотел бы, чтобы однажды эта симфония была исполнена перед самыми посвященными слушателями сначала с поправками последних двух недель, а затем без оных. Бьюсь об заклад, что никто не сумел бы отличить одну версию от другой. Поймите, спору нет, замечательно, что мотив, исполненный во второй части скрипкой, в последней части подхватывает флейта. Все проработано, продумано, прочувствовано, ничто не предоставлено случайности, но это непостижимое совершенство превыше вместимости нашей памяти, нашей способности сосредоточения, так что слушатель, даже фанатически внимательный, поймет из этой симфонии не более одной сотой, причем определенно той сотой, которая Малеру представлялась наименее важной.

  
  Авенариус оспаривает важность совершенства, и с ним хочется соглашаться: именно несовершенство восприятия дарит многообразие трактовок одного и того же сложного, многослойного, бесконечно большого и бесконечно малого произведения.
  Авенариус оспаривает важность совершенства, и с ним хочется спорить: именно благодаря своему совершенству, бесконечно большое и бесконечно малое произведение становится единым.

  Книга Homo ludens , по случайности открытая в параллели с романом, пришлась как нельзя кстати. Музыкальная пьеса, — утверждает в ней Хейзинга, — это тоже игра.
  Роман, подобный музыкальной пьесе, подобен игре. Это зеркальный коридор магического театра: вход, как водится, только для сумасшедших.

  
  И тут я понял его: если мы отказываемся признать значимость мира, который считает себя значимым, если в этом мире наш смех совсем не находит отклика, нам остается одно: принять этот мир целиком и сделать его предметом своей игры; сделать из него игрушку. Авенариус играет, и игра для него — единственная значимая вещь в мире, лишенном значимости.

  
  Симфония, в которой каждый инструмент ведет свою тему, но сливается с оркестром в тщательно прописанном единстве.
  Цветок, который медленно вырастает из зерна и раскрывается лишь в последней части.
  Небо со всем космическим пространством, которое Блейк мог видеть в чашечке этого цветка.

  Музыка и астрофизика, соединенные в литературном произведении. Это постмодерн, детка.

  18

  439