Рецензия на книгу

• 

  Fermalion22 мая 2013 г.

  Если взять несколько наиболее примечательных произведений в жанре антиутопии и выстроить их в правильной последовательности, сложится занятная и, что самое главное, целостная картина: траектория, по которой двигались общественные страхи и опасения в тот или иной исторический период. Понятно, что хоть антиутопии и писались о гипотетическом альтернативном будущем, за ним явственно просвечивает то или иное реальное настоящее, ведь любое такое воображаемое будущее — суть экстраполяция существующего строя, причем экстраполяция, как правило, очень прямая: не важно, читаем ли мы про двадцать пятый век или про пятидесятый, развернувшись назад и пойдя по стреле предлагаемой автором хронологии в обратную сторону, мы придем ровно в те годы, в которых жил сам автор.

  Проще говоря, никто из мастеров не фантазировал на пустом месте: Оруэлл сгущал свои англо-социалистические краски вокруг вполне реального прообраза Старшего Брата (хоть «Красным» этого брата не обозвал, и на том спасибо), Хаксли и Брэдбери, аллегоризируя на тему вырождения культуры в потребление, тоже не хватали идей из воздуха (а лишь выхватывали то, что уже в нем витало — почувствуйте разницу), и так далее.
  Воннегут же в «Утопии 14» писал, как мне кажется, о научно-технической революции середины XX века — времени, к формированию облика которого приложили руку Тейлор с Файолем (мужчины хоть и разумные, но строгие), и супруги Гилберты (те вообще звери; но, кстати, отчетливо проглядываются в эпизоде с хронометрированием рабочих движений), и, разумеется, Генри Форд, объект неистового обожания Олдоса Леонардовича и такого же неистового неодобрения многих тысяч (нео)луддитов.
  Разница в сущих деталях: Мэйо и Фоллет, в интерпретации Воннегута, на формирование общества никакого отпечатка не наложили, то есть не было ни Хоторна, ни «менеджмента участия», словом, ни тебе бихевиоризма, ни теории человеческих отношений. Но это, право, ерунда: фантазируя на социально-экономические темы в масштабах страны и мира, литератору позволительно игнорировать целые направления науки, лишь бы конечный материал получился правдоподобным и жизнеспособным.

  И у Воннегута, надо сказать, получилось. После весьма малоприятного знакомства с «Колыбелью для кошки» и активного воспрепятствования почтенной публики моему чтению «Утопии 14», готов я был если не ко всему, то ко многому.
  И итоговое благоприятное впечатление сложилось даже не на контрасте с заниженными ожиданиями (когда морально настраиваешься на минус, то даже ноль кажется чем-то позитивным), а, не постесняюсь признаться, само по себе, при отсчете от «нейтральных» координат. Тут у нас и с характерами сложилось, и диалоги не расстраивают, и, Господи прости, экшен тоже вроде как наклевывается (после «Колыбели» я положительно устал отпихиваться от обвинений в экшеноориентированности, и упоминать его здесь вроде как неловко — но и не упомянуть нельзя, ибо что есть, то есть).

  В общем, это действительно интересно читать: даже если вы позволяете себе легкомысленно отбросить всю философско-экономико-социальную подоплеку (не понимаю, зачем вы это делаете?), то и в этом случае у вас останется приключение, назревающий конфликт, растущее напряжение — и все это, что немаловажно, завернуто весьма пристойную обертку приятного литературного языка (а не перемолото в словесный фарш, так, стоп, цыц, зарекался же: про «Колыбель» больше не ворчать).

  Но чем книга лучше...

  
  Но чем книга лучше, тем больше о ней хочется думать, а значит, тем строже задавать вопросы, буде таковые возникнут.

  Первое: мне не вполне понятна идея, на которой зиждилась вся эта революция умов доктора Протеуса и других. В чем острота конфликта?
  Показательным в этой связи кажется эпизод с театральной постановкой, когда радикал-революционер и благочестивый консерватор спорят о судьбах общества. Побеждает, конечно, консерватор, а разбитый наголову радикал бежит со сцены под свист и улюлюканье, но подано это как «торжество несправедливости». Тогда как я, читатель, действительно не понимаю, в чем тут несправедливость?
  В том, что рабочие стали работать меньше, а получать больше? В том, что благодаря современной бытовой технике у них появилась масса свободного времени? Или в том, что концепция «умного дома», совмещенная с личным робо-секретарем, распланировала все ваши дни на месяц вперед?
  Извините, но я, с позиций сибарита начала XXI века, привыкшего делегировать хлопотный домашний труд стиральным машинам и микроволновкам, не могу разделить таких убеждений о спартанстве тела и спартанстве духа.

  Но послушаем, что же дальше: Воннегут продолжает. Он выдвигает еще две сентенции, призванные обозначить трагедию технократического общества (к обеим я опять подхожу с позиций сегодняшнего дня, и обе опять оспариваю):
  а) «Машины предопределяют судьбы людей, раздавая им строго определенные работы в соответствии с результатами психологических тестов и строго запрещая поиск себя в труде». В мире «Утопии 14» каждый человек обязательно проходит комплекс тестов, по итогам которых получает весьма узкий спектр возможной профессиональной реализации, и вердикт «продавщица ларька» становится для многих из них крестом на всех мечтах об опере и балете.
  Это жестко, я согласен — но разве в реальном, ныне существующем мире, что-то иначе? Мы не говорим об этом вслух, но мы всегда помним об этом, как о чем-то самоочевидном: если ваш IQ совпадает с комнатной температурой — забудьте о космонавтике. Если вы входите в проем боком — не мечтайте о бальных танцах. Если ваше караоке заканчивается соседской просьбой прекратить мучить животное — лучше и правда прекратите. И где отличие? В книге это просто формализовано, выражено строгим языком компьютерных вердиктов — в нашей же реальности мы просто говорим «дано» и «не дано». Но разве рамки куда-то исчезают просто потому, что мы их не обозначили?

  б) «Взяв на себя все промышленное производство, машины отобрали у людей чувство сопричастности — некую имманентную обществу идею единства». Проще говоря, когда люди для промышленного производства стали не нужны, выяснилось, что люди, честно говоря, вообще не нужны. Ни для чего. Общей цели нет. Веры в эту цель, соответственно, тоже. «Тлен, мрак, безысходность», как говорится.
  Согласен, тоже нехорошо. Но опять же: что, современное общественное устройство предлагает какую-то идею единства? Корпоративную культуру и веры в идеалы капиталистической экономики? Ой, не делайте мне смешно. Спросите любого мойщика столов в Макдональдсе, какова его лояльность компании. Или заправщика. Или мальчика-«вам-подсказать» из Евросети. Только не перед камерой и старшим манагером спросите, а по-честному, тет-а-тет и без записи. Вот вам и корпоративный дух. Так что неясно, на почве чего автор, собственно, драматизирует — живем же мы сейчас в ровно таком же обществе, и ничего. Живем.

  Кажется, Воннегут и сам понимает тщету подобных умопостроений, посему и вводит в сюжет совершенно восхитительную последнюю сцену: машины свержены, чудной и взбалмошный дух Свободного Человека витает над руинами технодиктатуры — и ребенок, ковыряющийся в хламе, пытающийся собрать... какого-нибудь робота.
  Воистину, сильно. Столь же прямолинейно, сколь и изящно.

  
  Второе. Просто не очень понятна концепция автора, подающего основную социально-экономическую движуху путем каких-то несуразных диалогов или монологов.
  То марширующий по плацу солдат выдает простыню текста без знаков препинания (и только к середине этого потока ты ловишь себя на мысли, что это, вообще говоря, очень важный момент в книге), то парочка хмырей подшофе заводит, прямо скажем, один из центральных в сюжете диалогов, и ты вынужден вчитываться в суть, продираясь сквозь пьяное икание, вопли и хлопки официанток пониже поясницы. Короче, понятно, что такой саркастический ключ повествования — это хорошо продуманный авторский ход, и что он все правильно сделал. Но это все равно отвлекает. Внимание рассеивается.

  Третье: некоторые шероховатости в сюжете (не в смысловом наполнении, а чисто в действиях). К чему была история про Эдгара Хэгстрома (ровно одна глава в книге), там же ничего значимого не произошло, и ничего никуда не вывело? Зачем была эта байда с колледжской переаттестацией Холъярда и ссорой с физруком — это, конечно, забавно само по себе, но к основному сюжету вообще никак не пристегивается. Куда в конце делся рядовой Хэккетс?
  Непонятно. Но вообще не критично.

  Четвертое: какой-то «глюк» в отношениях Пола с его женой, иначе не скажешь. Он застукивает ее во время целовашек-обнимашек с посторонним мужиком, и уже через пару абзацев он же перед ней извиняется.
  Она шлет его к чертям, когда узнает о его банкротстве, а потом приходит с извинениями, когда выясняется, что деньги не пропали — и он ее охотно принимает назад (никакая любовь тут вовсе не оправдание: нам в начале книги намекнули, что брак состоялся по мнимому залёту).
  Я не знаток психологии супружеских подстав и женского сволочизма, вы уж меня просветите: это что, нормальное поведение?

  И последнее. Это, правда, к переводчику, скорее.
  Я понимаю, что слова «банкнот» (в мужском роде) и «спазма» (в женском) — это стильно, модно, молодежно, да и словари соглашаются с существованием таких неожиданностей.
  Но все-таки иногда эксперименты с гибкостью великого и могучего — это вельми овамо и зело понеже овогда. Ферштейн?
  
  *
  Подводим итоги (наконец-то).
  Хороший сюжет с удачной композицией: увлекает, быстро пробуждает интерес, удерживает до конца (несмотря на некоторую предсказуемость).
  Хорошие персонажи, в особенности, главный герой: мыслит «как живой», понятен, симпатичен. Хорошо обыграны и развиты другие персонажи (несмотря, опять же, на некую тривиальность).
  Какое-никакое реальное движение — не ураганный боевик, но и не вялое сидение на попе.
  И, конечно, очень хорошее мыслительское наполнение по части философии общества, политики и экономики — вот прям читаешь, и чувствуешь, как твоей эрудиции и кругозору делается приятно :-)

  В «любимые» не пойдет, но было хорошо, правда, очень хорошо.

  48

  342