Рецензия на книгу

• 

  Helg-Solovev15 февраля 2022 г.

  Робкие попытки в альтернативную историю

  Думаю, каждый, время от времени, задумывался о том, что было бы если. Не применительно к своей жизни. Нет. Ведь о подобном мы думаем постоянно: коря себя за ошибки и хваля за то, что кажется верным. Я говорю о чем-то большем. О глобальном, историческом. О том, что изменило судьбы стран, народов, цивилизаций. «История не знает сослагательного наклонения». Дурацкая фраза, всем итак понятно, что время назад не вернется, но история настолько чудная наука, что часто только и живет в сослагательном наклонение. Вот, что было бы если бы Дарий I разбил Афинское войско в Марафонском сражение? Вместо будущего эллинизма у нас была бы эпоха доминирования на Балканах культуры Восточной деспотии? Или эллинизм наступил бы раньше? Или все осталось бы как есть – ну пограбили бы Персы земли Греков, и ушли бы восвояси, ведь Балканы Царской дорогой не соединишь... А как повернулась бы история нашей страны, если бы в годы Гражданской войны победу одержали белые? Думаю, Михаил Первухин не раз задумывался над этим вопросом, не зря его «Пугачев-победитель» иллюзорно отсылается на события начала XX века, такие схожие, в авторском представление, с далеким веком XVIII.

  Причины и следствия событий, это то, что позволяет нам не только понять те далекие времена, но и свести их к единому знаменателю, к единой временной ленте. Ответвления этих лент, альтернативные взгляды: «что если»; как раз в этом то и скрыт глубинный смысл причин и следствий, значимости малых событий, кажущихся малыми тем, кто застал их во времени, но ставшие значительными для тех, кто выстроил к ним тропинку причинно-следственных связей.

  Альтернативная история (АИ), как жанр, бурно расцвел в XX веке, когда

  
  «в период бурных социально-политических и культурных катаклизмов, двух мировых войн и революций, интенсивного развития науки и создания тоталитарных режимов, человек превращается в контролируемую и безвольную составляющую государственной машины».

  Отсюда безнадежность, антиутопичность многих воссозданных ответвлений в АИ (Оруэлл, Филип Дик, Синклер Льюис). Иногда пессимизм не столь очевиден, как у Аксенова в «Остров Крым», но все равно, через сравнения оптимистичного острова с пессимистичным материком мы видим взгляд на будущее, каким оно могло быть в нашей стране, пойди история другим путем.

  С другой стороны, бурный расцвет в XX веке, породил и другую тенденцию: за редким исключением, именно XX век становится отправной точкой изменения – победа фашизма-нацизма, перерастание Холодной войны в Горячую, победа\поражение коммунистических\социалистических идеологий... Более глубокое прошлое зачастую просто игнорируется. Оно сложно для авторов (многие из которых не являются профессиональными историками), ведь надо показать время коего они не знают, показать так, чтобы читатель поверил, что эти события действительно происходят (могли произойти), фальшь легко увидеть, когда рассказываешь о том, чего сам не понимаешь.

  
  «Толковая альтернативная история должна показывать мир, который очень сильно изменился из-за иного течения событий, но не слишком чужой, чтобы в нём угадывались люди, места и явления из нашей вселенной».

  Когда же мы становимся свидетелями чего-то хоть немного глубже чем пресловутое XX столетие, то в лучшем случае перед нами сатира (Толстая «Сюжет»), в худшем – попаданцы (безыдейные, бесконечно одинаковые и пустые произведения), где у многих авторов, чьих исторических (а порой и литературных) знаний и умений катастрофически не хватало, съехала крыша на идеи, что «здесь же альтернативная история, можно сочинять всё подряд! Мешать в кучу мистику с фантастикой, строить сюжеты как попало!». Подобные авторы не понимают глобальных проблем, не понимают, как и чем живет общество того времени, которое они пытаются изменить, им кажется, что один альтернативный герой, обязательно из будущего, способен все предотвратить, все исправить. Их герои вхожи в кабинеты вождей, царей и генералов, они подавляют их волю и волю всего их окружения, они наотмашь бьют топором по обществу и... это внезапно работает: Сталин отменяет плановую экономику и переходит на хозрасчет, Николай II разгоняет большевиков и дарует народу Конституцию, Святослав не идет воевать в земли Болгарии, а присоединяет земли Хазарии к своей империи... А хотите знать, как было бы на самом деле?

  
  «Молодой маркетолог Вася попадает в Киевскую Русь времен Святослава. Пойманный дружинниками князя, он пытается предупредить русского Ахиллеса об опасности похода в Болгарию и коварстве печенегов. К сожалению, дружинники не понимают ни слова из того, что он говорит, даже несмотря на то, что Вася пытается вставлять в свою речь слово "понеже" и заканчивать глаголы на "-ша" и "-де". Воины наскоро продают Васю булгарскому купцу, который везет его с караваном в Бухару. В Бухаре из маркетолога делают евнуха, и оставшиеся сорок лет своей жизни он проводит в относительной тишине».

  Вот такую невеселую, но куда более реалистичную картину, изобразил нам писатель Иван Кошкин.

  Но бывает, что и в бочке дегтя найдется своя ложка мёда. «Пугачев-победитель» открыл мне писателя Первухина, подарив невероятное погружение в XVIII век, погружение в которое веришь. «Отечественный Жюль Верн», «Мастер альтернативной истории», вот лишь не многие прозвища, коими награждали автора начала прошлого столетия, редакторы синопсисов столетия сегодняшнего. Заслужено ли? Вопрос спорный. Пока мое знакомство с творчеством Первухина ограничивается лишь двумя произведениями, да и то если «Пугачева...» я без каких-либо допущений могу назвать одним из лучших произведений, что довелось мне читать в ушедшем году, то вот с «Наполеоном...» вышло разительно хуже.

  У «Наполеона...» хватает проблем, но, пожалуй, главная заключается в самом стиле написания. Первухину явно хотелось сделать что-то в духе Купера, или Буссенара. Если «Пугачев...» был серьезным литературным взглядом на эпоху, личность, обстоятельства; то «Наполеон...» - это скорее приключение, написанное для восторженных юношей – слабо проработанное и логически не выстроенное, со множеством допущений и условностей. Автору не сильно то и удалось оправдать столь восторженные эпитеты, указанные в синопсисе... Жюль Верном тут и не пахнет. Вдвойне обидно, что такая категоричность стала следствием избранного стиля повествования – история, рассказанная от первого лица.

  Шаг, сделанный Первухином, явно был сознательным. Главный герой (Джон Браун), от чьего лица ведется повествование, посвящает эти мемуары своему сыну:

  
  «дабы сохранить для тебя – моего единственного сына и наследника моего имущества и моего доброго имени – мои воспоминания в виде документа».

  Таким нехитрым образом автор сам выбивает почву у себя из-под ног: ограничивая повествование одним действующим лицом, вместо того, чтобы показать развернувшуюся картину более широко. Джон Браун, конечно удивительный герой, побывавший в самом настоящем приключение, но единственный ли он здесь? Разумеется, нет! Но вы удивитесь! Браун сумел затмить даже заглавного героя романа, о чём уж можно говорить после. Мы почти ничего не знаем о его компаньонах, мы мало понимаем мотивации тех или иных персон (их готовности отдать жизни, их предательство, их мстительность). На страницах истории появляется много действующих лиц, но их роли пусты, характеры непонятые. В какой-то момент Первухин и сам понимает, что загнал себя в угол, иначе я не могу объяснить ту метаморфозу, что происходит во в последней трети романа:

  
  «Написав добрую половину этих записок, я Джон Томас Браун...случайно встретившись с известным мистером Самуилом Торнкрафтом, как известно, много лет служившим в качестве секретаря и помощника у знаменитого романиста, сэра Вальтера Скотта, имел смелость обратиться к уважаемому мистеру Торнкрафту с просьбой проглядеть мое писание и указать мои промахи... Мой строгий, но благосклонный критик заявил мне, что рассказ значительно выиграл бы, если бы я, по точному выражению, "не связал бы себе рук, приняв образцом для себя форму рассказа от первого лица"»;

  благо у автора удалось сюжетно обыграть этот стилистический переход, хотя это и нарушает эффект таинственности и избранности произведения, что ставилось во главу угла в начале и, одновременно, как бы оправдывало этот стилистический выбор:

  
  «Мои мемуары предназначены для единственного читателя, то есть для тебя, Джимми».

  Возможно нас порадует ветка АИ, в конце концов Наполеон – император Африки! Звучит может и странно, но интригующе и захватывающе. Не скрою, когда-то и меня зацепило это описание. Почему Африка? Что планирует Наполеон? Может это новый Египет? Может Европоцентризм смениться Африкоцентризм? Абсурд! Но отчего же не попробовать... К сожалению, сама АИ здесь почти никакая. Наполеон выживает, покидает остров Святой Елены, но кажется, что и сам Первухин не может понять, что делать с ним дальше. Ветка АИ застревает в джунглях Африки, местечковых племенных распрях, робких идеях, предательстве, пленение, долгом заключение и смерти... Весь мир так и не узнал, где на самом деле закончил свою жизнь Наполеон. Справедливости ради неясно зачем вообще он был нужен. На его месте мог оказаться любой вымышленный герой и события вряд ли поменялись бы через чур значительно. А так, автор, имея потенциал, просто не решился его использовать.

  По итогу мы получаем слабый роман в жанре АИ. Где робкие попытки сделать хорошую альтернативную историю, потонули в столь же слабо выдержанном приключение, где не получается сочувствовать или ассоциировать себя с героями. Возможно в юном возрасте данная история зацепила бы меня больше, но читая его сейчас, со свежими эмоциями после «Пугачева...», я понимаю, что это не то произведение, которое займет достойное место, как среди своего жанра, так и среди «русских Гербертов Уэллсов или Жюль Вернов».

  12

  317