Рецензия на книгу

• 

  McbeathCaserne5 февраля 2022 г.

  Анакреонт, Гораций, Валерий Катулл, Овидий и прочая-прочая.

  "Сапфо фиалкокудрая, чистая,
  С улыбкой нежной! Очень мне хочется
  Сказать тебе кой-что тихонько,
  Только не смею: мне стыд мешает."

  Алкей, VII-VI век д.н.э.

  Ты прикасаешься к древним. И знаешь верно, что они вознаградят тебя куда больше чем современники. Касательно простоты чувства во всей её наготе, вряд ли что-то найти более интригующее. Жалко, что уцелели столь скудные останки лирики, но и этого достаточно, чтобы окунуться в мир дикой простоты нравов и необузданности стремлений.

  Нельзя забывать, что всё это - творчество исключительно эксплуататорских классов господствующих в обществе, только рабовладельцы и их обслуга имела досуг заниматься чем-то большим, нежели добычей себе куска хлеба, чтобы прожить до нового рассвета. Порой можно встретить красочные описания борьбы, битв, панегирики разнообразным тиранам и убивцам народов, философская демагогия самого пессимистического толка. Это всё замечательно, но всё моё внимание было сосредоточено на одном единственном лейтмотиве - любовной лирике, дружбе, нравах. Сия тема неисчерпаема.

  Наиболее ранние работы представленные в сборнике датируются ~VIII-VII веком до нашей эры. Самые крайние ~ VI веком нашей эры. Остро бросается в глаза, что греки, несмотря на открытие канонов красоты, всё таки уступают по красоте и богатству языка, сочности выражений зрелым римским поэтам, имеющим более широкие представления о мире. Сама же римская поэзия времён республики превосходит всё то, чтобы было сочинено в эпоху принципата. А уже всё то что сочинено когда свободу буквально душила тирания в эпоху ничем не прикрытой деспотии которую установил Диоклетиан, так это уже прямо бросается в глаза, падение художественной выразительности. Упадок всей культуры. Но и тогда можно найти талантливых певцов.

  Отдельно хочется заметить, что Анакреонт действительно выделяется, стоит особняком, чувствуется живость его ума, и неизменно становится понятным, чем и почему он так прославился на века, и почему породил целую эпоху подражателей, особенно в русской литературе. По поводу Горация. Все должно быть слышали, что это бог весть кто. Вершина. На деле они с Вергилием были ловкими подпевалами власти оказавшимися на попечении у Мецената и Октавиана Августа. Гораций явно переоценён. Валерий Катулл и Овидий - самые выдающиейся римские поэты. Они тысячекратно превосходят Горация. Прилагаю лишь ту лирику, что мне приглянулась:

  
  "...Те, кому я
  Отдаю так много, всего мне больше
  Мук причиняют."
  (Сапфо, VII-VI век д.н.э.)

  
  "Эрос вновь меня мучит истомчивый
  —
  Горько-сладостный, необоримый змей."
  (Сапфо, VII-VI век д.н.э.)

  
  "Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!
  Пусть ворчат старики,— что нам их ропот?
  За него не дадим монетки медной!
  Пусть восходят и вновь заходят звезды,—
  Помни: только лишь день погаснет краткий,
  Бесконечную ночь нам спать придется.

  Дай же тысячу сто мне поцелуев,
  Снова тысячу дай и снова сотню,
  И до тысячи вновь и снова до ста,
  А когда мы дойдем до многих тысяч,
  Перепутаем счет, чтоб мы не знали,
  Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,
  Зная, сколько с тобой мы целовались."
  (Валерий Катулл, I век д.н.э.)

  Хлое
  Что бежишь от меня, Хлоя, испуганно,
  Словно в горной глуши лань малолетняя!
  Ищет мать она. в страхе
  К шуму леса прислушалась.

  Шевельнет ли весна листьями взлетными,
  Промелькнет ли, шурша, прозелень ящерки
  В ежевике душистой,—
  Дрожью робкая изойдет.

  Оглянись, я не тигр и не гетульский лев,
  Чтобы хищной стопой жертву выслеживать.
  Полно, зову покорствуй,
  Мать на мужа сменить пора.
  (Гораций, I век д.н.э.)

  Римскому народу
  Куда, куда вы валите, преступпые,
  Мечи в безумье выхватив?!
  Неужто мало и полей, и волн морских
  Залито кровью римскою
  —
  Нe для того, чтоб Карфагена жадного
  Сожгли твердыню римляне,
  Не для того, чтобы британец сломленный
  Прошел по Риму скованным,
  А для того, чтобы, парфянам на руку,
  Наш Рим погиб от рук своих?
  Ни львы, ни волки так нигде не злобствуют,
  Враждуя лишь с другим зверьем!
  Ослепли ль вы? Влечет ли вас неистовство?
  Иль чей-то грех? Ответствуйте!
  Молчат... И лица все бледнеют мертвенно,
  Умы
  — в оцепенении...
  Да! Римлян гонит лишь судьба жестокая
  За тот братоубийства день,
  Когда лилась кровь Рема неповинного,
  Кровь, правнуков заклявшая.
  (Гораций, I век д.н.э.)

  
  Жарко было в тот день, а время уж близилось к полдню.
  Поразморило меня, и на постель я прилег.
  Ставня одна лишь закрыта была, другая
  — открыта,
  Так что была полутень в комнате, словно в лесу,—
  Мягкий, мерцающий свет, как в час перед самым закатом
  Иль когда ночь отошла, но не возник еще день.
  Кстати такой полумрак для девушек скромного нрава,
  В нем их опасливый стыд нужный находит приют.
  Вот и Коринна вошла в распоясанной легкой рубашке,
  По белоснежным плечам пряди спадали волос.
  В спальню входила такой, по преданию, Семирамида
  Или Лайда, любовь знавшая многих мужей...
  Легкую ткань я сорвал, хоть, тонкая, мало мешала,—
  Скромница из-за нее все же боролась со мной.
  Только, сражаясь, как те, кто своей не желает победы,
  Вскоре, себе изменив, другу сдалась без труда.
  И показалась она перед взором моим обнаженной...
  Мне в безупречной красе тело явилось ее.
  Что я за плечи ласкал! К каким я рукам прикасался!
  Как были груди полны
  — только б их страстно
  сжимать!

  Как был гладок живот под ее совершенною грудью!
  Стан так пышен и прям, юное крепко бедро!
  Стоит ли перечислять?.. Всё было восторга достойно.
  Тело нагое ее я к своему прижимал...
  Прочее знает любой... Уснули усталые вместе...
  О, проходили бы так чаще полудни мои!
  (Овидий, I век д.н.э. - I век н.э.)

  
  Значит, я буду всегда виноват в преступлениях новых?
  Ради защиты вступать мне надоело в бои.
  Стоит мне вверх поглядеть в беломраморном нашем театре,
  В женской толпе ты всегда к ревности повод найдешь.
  Кинет ли взор на меня неповинная женщина молча,
  Ты уж готова прочесть тайные знаки в лице.
  Женщину я похвалю
  — ты волосы рвешь мне ногтями;
  Стану хулить, говоришь: я заметаю следы...
  Ежели свеж я на вид, так, значит, к тебе равнодушен;
  Если не свеж, так зачах, значит, томясь по другой...
  Право, уж хочется мне доподлинно быть виноватым:
  Кару нетрудно стерпеть, если ее заслужил.
  Ты же винишь меня зря, напраслине всяческой веришь,—
  Этим свой собственный гнев ты же лишаешь цены.
  Ты погляди на осла, страдальца ушастого вспомни:
  Сколько его ни лупи,— он ведь резвей не идет...
  Вновь преступленье: с твоей мастерицей по части причесок,
  Да, с Кипассидою, мы ложе, мол, смяли твое!
  Боги бессмертные! Как? Совершить пожелай я измену,
  Мне ли подругу искать низкую, крови простой?
  Кто ж из свободных мужчин захочет сближенья с рабыней?
  Кто пожелает обнять тело, знававшее плеть?
  Кстати добавь, что она убирает с редким искусством
  Волосы и потому стала тебе дорога.
  Верной служанки твоей ужель домогаться я буду?
  Лишь донесет на меня, да и откажет притом...
  Нет, Венерой клянусь и крылатого мальчика луком:
  В чем обвиняешь меня, в том я невинен,— клянусь!
  (Овидий, I век д.н.э. - I век н.э.)

  (продолжение)
  Ты, что способна создать хоть тысячу разных причесок;
  Ты, Кипассида, кому только богинь убирать;
  Ты, что отнюдь не простой оказалась в любовных забавах;
  Ты, что мила госпоже, мне же и вдвое мила,—
  Кто же Коринне донес о тайной близости нашей?
  Как разузнала она, с кем, Кипассида, ты спишь?
  Я ль невзначай покраснел?.. Сорвалось ли случайное слово
  С губ и невольно язык скрытую выдал любовь?..

  Не утверждал ли я сам, и при этом твердил постоянно,
  Что со служанкой грешить
  — значит лишиться ума?
  Впрочем... к рабыне пылал, к Брисеиде, и сам фессалиец;
  Вождь микенский любил Фебову жрицу
  — рабу...
  Я же не столь знаменит, как Ахилл или Тантала отпрыск,—
  Мне ли стыдиться того, что не смущало царей?
  В миг, когда госпожа на тебя взглянула сердито,
  Я увидал: у тебя краской лицо залилось.
  Вспомни, как горячо, с каким я присутствием духа
  Клялся Венерой самой, чтоб разуверить ее!
  Сердцем, богиня, я чист, мои вероломные клятвы
  Влажному ветру вели в дали морские умчать...
  Ты же меня наградить изволь за такую услугу:
  Нынче, смуглянка, со мной ложе ты вновь раздели!
  Неблагодарная! Как? Головою качаешь? Боишься?
  Служишь ты сразу двоим,— лучше служи одному.
  Если же, глупая, мне ты откажешь, я все ей открою,
  Сам в преступленье своем перед судьей повинюсь;
  Все, Кипассида, скажу: и где и как часто встречались;
  Все госпоже передам: сколько любились и как...
  (Овидий, I век д.н.э. - I век н.э.)

  О Развалинах Греции
  Греция, скошена ты многолетней военной бедою,
  Ныне в упадок пришла, силы свои подорвав.
  Слава осталась, но Счастье погибло, и пепел повсюду,
  Но и могилы твои так же священны для нас.
  Мало осталось теперь от великой когда-то державы;
  Бедная, имя твое только и есть у тебя!
  (Сенека, I век н.э.)

  
  Я предпочел бы иметь благородную, если ж откажут,
  Вольноотпущенной я буду доволен тогда.
  В крайности хватит рабы, но она победит их обеих,
  Коль благородна лицом будет она у меня.
  (Марциал, I век н.э.)

  
  Что за причина тебя иль надежда в Рим привлекает,
  Секст? И чего для себя ждешь ты иль хочешь, скажи?
  «Буду вести я дела,— говоришь,— Цицерона блестящей,
  И на трех форумах мне равным не будет никто».
  И Атестин вел дела, и Цивис,— обоих ты знаешь,—
  Но не один оплатить даже квартиры не мог.
  «Если не выйдет, займусь тогда я стихов сочиненьем:
  Скажешь ты, их услыхав, подлинный это Марон».
  Дурень ты: все, у кого одежонка ветром подбита,
  Или Назоны они, или Вергилии здесь.
  «В атрии к знати пойду». Но ведь это едва прокормило
  Трех-четырех: на других с голоду нету лица.
  «Как же мне быть? Дай совет: ведь жить-то я в Риме
  решился?»

  Ежели честен ты, Секст, лишь на авось проживешь.
  (Марциал, I век н.э.)

  
  И лица твоего могу не видеть,
  Да и шеи твоей, и рук, и ножек,
  И грудей, да и бедер с поясницей.
  Одним словом, чтоб перечня не делать,
  Мог бы всей я тебя не видеть, Хлоя.
  (Марциал, I век н.э.)

  
  Целых тридцать четыре жатвы прожил
  Я, как помнится мне, с тобою, Юлий.
  Было сладко нам вместе, было горько,
  Но отрадного все же было больше;
  И, коль камешки мы с тобой разложим
  На две кучки, по разному их цвету,
  Белых больше окажется, чем черных.
  Если горести хочешь ты избегнуть
  И душевных не ведать угрызений,
  То ни с кем не дружись ты слишком тесно:
  Так, хоть радости меньше, меньше горя.
  (Марциал, I век н.э.)

  К Галле, уже стареющей девушке
  Я говорил тебе: «Галла! Мы старимся, годы проходят:
  Пользуйся счастьем любви: девственность старит скорей!
  Ты не вняла, и подкралась шагами неслышными старость,
  Вот уже воротить дней, что погибли, нельзя!

  Горько тебе, и клянешь ты, зачем не пришли те желанья
  Прежде к тебе иль зачем нет больше прежней красы!
  Все ж мне объятья раскрой и счастье, не взятое, даруй:
  Если не то, что хочу,— то, что хотел, получу!
  (Децим Магн Авсоний, IV век н.э)

  О старце, никогда не покидавшем окрестностей Вероны
  Счастлив тот, кто свой век провел на поле родимом;
  Дом, где ребенком он жил, видит его стариком.
  Там, где малюткою ползал, он нынче с посохом бродит;
  Много ли хижине лет
  — счет он давно потерял.
  Бурь ненадежной судьбы изведать ему не случалось,
  Воду, скитаясь, не пил он из неведомых рек.
  Он за товар не дрожал, он трубы не боялся походной;
  Форум, и тяжбы, и суд
  — все было чуждо ему.
  Мира строенья не знал он и в городе не был соседнем,
  Видел всегда над собой купол свободный небес.
  Он по природным дарам, не по консулам, годы считает:
  Осень приносит плоды, дарит цветами весна.
  В поле он солнце встречает, прощается с ним на закате;
  В этом привычном кругу день он проводит за днем.
  В детстве дубок посадил
  — нынче дубом любуется статным,
  Роща с ним вместе росла
  — старятся вместе они.
  Дальше, чем Индии край, для него предместья Вероны,
  Волны Бенакских озер Красным он морем зовет.
  Силами свеж он и бодр, крепки мускулистые руки,
  Три поколенья уже видит потомков своих.
  Пусть же другие идут искать Иберии дальней,
  Пусть они ищут путей
  — он шел надежным путем.
  (Клавдий Клавдиан, IV век н.э)

  Красивой женщине преданной целомудрию
  Чудо твоей красоты ослепительно и совершенно,—
  Ты же всегда норовишь лишь непорочность блюсти.
  Диву даешься, зачем получила ты власть над природой
  —
  Нравом Паллада своим, телом
  — Киприда сама.
  Вовсе не радость тебе
  — получить наслаждение в браке:
  Даже и видеть совсем ты не желаешь мужчин.
  В сердце, однако, моем ядовито-блаженная дума:
  Право, ну как это ты можешь не женщиной быть?!
  (Луксорий, VI век н.э.)

  О женщине по имени Марина
  Некто, страстью горя, схватив нагую Марину,
  В море, в соленой волне с нею сошелся, как муж.
  Не порицаний
  — похвал достоин любовник, который
  Помнит: Венера сама в море была рождена!
  (Луксорий, VI век н.э.)

  О страсти и вине
  Не поддавайся безудержной страсти к Венере и Вакху,
  Ведь причиняют они вред одинаковый нам.
  Силы Венера у нас истощает, а Вакха избыток
  Немощь приносит ногам, сильно мешая в ходьбе.
  Многих слепая любовь понуждает к открытию тайны;
  Хмель, безрассудству уча, также о тайном кричит.
  Пагубной часто войны Купидон бывает причиной;
  Также нередко и Вакх руки к оружью стремит.
  Трою ужасной войной погубила бесстыдно Венера,
  Но и лапифов, Иакх, в битве ведь ты погубил.
  Оба они, наконец, приводят в неистовство разум,
  И забывают тогда люди и совесть и стыд.
  Путами спутай Венеру, надень на Лиэя оковы,
  Чтоб не вредили тебе милости этих богов!
  Жажду пускай утоляет вино, а благая Венера
  Служит рожденью, и нам вредно за грань перейти.
  (Витал, ~II-VI век н.э.)

  * К Дульции
  Счастливы мать и отец, тебя подарившие миру!
  Счастливо солнце, что видит тебя в пути повседневном!
  Счастливы камни, каких ты касаешься белой ногою!
  Счастливы ткани, собою обвившие тело любимой!
  Счастливо ложе, к которому Дульция всходит нагая!
  Птицу ловят силком, а вепря путают сетью;
  Я же навеки пленен жестокою к Дульции страстью.
  Видел
  — коснуться не смел; снова вижу
  — и снова не смею;
  Весь горю огнем, не сгорел и гореть не устану.
  (Неизвестный поэт Античного мира)

  ***Отказ от серьёзное поэзии
  Время пришло для любви, для ласки тайной и нежной.
  Час веселья настал: строгая Муза, прощай!
  Пусть же входит в стихи Аретуса с грудью упругой,
  То распустив волоса, то завязав их узлом!
  Пусть на пороге моем постучится условленным стуком,
  Смело во мраке ночном ловкой ступая ногой.

  Пусть обовьют мне шею знакомые нежные руки,
  Пусть белоснежный стан гибко скользнет на постель!
  Пусть на все лады подражает игривым картинам,
  Пусть в объятьях моих все испытает она!
  Пусть, бесстыдней меня самого, ни о чем не заботясь,
  Неугомонно любя, ложе колеблет мое!
  И без меня воспоют Ахилла, оплачут Приама!
  Час веселья настал: строгая Муза, прощай!
  (Неизвестный поэт Античного мира)

  Античная лирика - этот тот животворный кладезь из которого черпал вдохновение, на чём учился Пушкин. Читая оную, окунаешься сполна в мир рабовладельческого общества. В давно утерянную эпоху, в детство человечества со всеми его ошибками и потугами. Это прекрасно.

  8

  500