Рецензия на книгу

• 

  jeff31 января 2022 г.

  Я давно уже планировала продолжить знакомство с Фолкнером, вот только в моем представлении порядок чтения должен был быть хронологически-событийным. Однако мы предполагаем, а бог располагает, и связь между первым прочитанным романом «Шум и ярость» с настоящим произведением – циклическая или, как еще принято говорить, циклообразующая. Связаны они, кроме пространства (Йокнапатофа), прежде всего, мотивами, отчасти образом персонажа-рассказчика Квентина Компсона (лучше – слушателя/наблюдателя, но об этом позднее) и отчасти событиями. «Авессалом, Авессалом» помогает восполнить лакуны, возникающие в второй части «Шума и ярости», посвященной все тому же Квентину.

  С моей точки зрения, авторы, создающие вселенную в литературном ансамбле, пусть даже она чисто миметическая, основанная на реальных (или как минимум возможных) событиях, совершают не меньший подвиг, чем фантасты или фэнтезисты. Речь, конечно, идет о Бальзаке, Золя, Вулфе…

  Не является исключением и Фолкнер. Так, он тоже создает собственную мифологию, беря за основу библейский сюжет о сыновьях Давида, «Орестею» Эсхила и историю родного Юга (все это – тоже мифы, «сырье» для вторичной мифологизации).

  Более того, в романе создается универсум в универсуме. К подобному выводу приводят гиперболизированность времени, пространства (Сатпенова Сотня: сама по себе усадьба – эдакое царство) и образа главного персонажа – колосса, камня, демона, людоеда, вбирающего и подчиняющего себе все вокруг. Вот огромный дом и его хозяин, взаимовлияющие друг на друга, вот злой рок и словно бы олицетворяющий этот рок глава семейства. В истории этой отдельной семьи воплотилась, нашла отражение судьба всего побежденного Юга – отголосок романтической идеи «в одном мгновенье видеть вечность» и способность увязывать личное, частное со всеобщим, универсальным.

  
  Весь этот день он слушал – слушал и услышал в 1909 году о том, что по большей части было ему уже известно, ибо он родился там и все еще дышал тем же воздухом, в котором звонили церковные колокола в то воскресное утро 1830 года, а по воскресеньям слышал даже звон одного из первых трех колоколов с той же самой колокольни, вокруг которой потомки тех самых голубей кичливо расхаживали, ворковали и описывали короткие круги, напоминающие бледные мазки жидкой краски на бледном летнем небе.

  Демонизм и мистичность образа Сатпена усиливается еще и тем фактом, что он на момент происходящих событий – покойник, а значит, все это время мы наблюдаем призрака – его образ в воспоминаниях многочисленных рассказчиков. Фолкнер умело играет с нарративом. Ни одна точка зрения не может быть до конца убедительной и объективной: мистера Компсона и Шрива – по причине времени, разделяющего их с объектом наблюдения, мисс Розы Колфилд, единственной реальной свидетельницы тех событий, – по причине личной неприязни и предубеждений по отношению к мрачному родственнику. На протяжении повествования врывается и голос Квентина, по большей части рефлексирующего о своей роли в данной истории (зачем? Почему именно ему выпала честь узнать ее из первых уст?).

  Композиционно роман напоминает клубок. Все начинается с потока сознания Розы Колфилд: он наиболее сумбурный, чем подчеркивается возраст и психологическое состояние рассказчицы (вспомним неуравновешенного Бенджи со столь же хаотичной внутренней речью). И вместе с тем он наиболее концептуализированный, уже в первой главе в самом концентрированном и символичном (туманном) виде представлена практически вся история Сатпенов (как минимум первая ее половина). Прием, сродни тому, которым пользовался Джойс, «вводя» читателей в свое произведение (а позже будет применять и Эко).

  Затем этот узел начинает развертываться и обрастать подробностями, рационализироваться через мистера Компсона и, наконец, распутываться благодаря Шриву (до конца и неясно, каким образом увязывается история Генри-Бона с Авессаломом или Каином-Авелем).

  В общем итоге роман оказывается эпичным не столько на событийном или образном уровне, ведь все крутится вокруг да около одной не слишком многочисленной семьи, сколько на идейном: с самых первых страниц задается минорная тональность – через упоминание «распятия», «мертвых времен» и «призраков», и перед нами разворачивается история рода, с самого начала обреченного на скорое угасание или – лучше – саморазрушение и самоуничтожение. Здесь нет явного урагана, как позже у Маркеса, но есть, как мы все смутно догадываемся, тот самый южный «ветер», который в конце концов унесет всё и всех…

  8

  399