Рецензия на книгу

• 

  oxidental17 марта 2013 г.

  Плавание по фарватеру

  ©, Алексей ИВИН, автор, 2013 г.

  ПЛАВАНИЕ ПО ФАРВАТЕРУ

  Вениамин Каверин, Два капитана: Роман в 2 томах. – Л: ИХЛ, 1975. – 640 с.

  Прослыть неадекватным, то есть сумасшедшим, совсем не трудно: достаточно, например, напасть на известную книгу, «любимую миллионами советских читателей». Эту затверженную формулу я употребил не напрасно: книгу Каверина я часто видел в руках людей либо необразованных, либо кому романтики и духоподъемности не хватало. Помню, со студенткой филологического факультета Вологодского педагогического института Тамарой Носыревой в 1970-х годах я даже поспорил немного, когда увидел ее с этой книгой в студенческом общежитии на ул. Городской вал: подобрав ноги и подложив подушку под плечо, Тамара активно насыщалась этим чтением, а я-то знал, что Каверин вряд ли есть в экзаменационных билетах отдельным вопросом, разве в обзоре, - зачем его читать? Я-то в те годы и до сего дня такую литературу презирал априори и считал ее «обывательской».

  И вот теперь, пройдя два филологических вуза и с большим житейским опытом, я решил не заноситься и по случаю прочесть, наконец, произведение, которым так увлекались мои современники. Ребята! Я был прав априори и убедился в этом в 2013 году опытным путем. Это в чистом виде ширпотреб и масскульт, это квинтэссенция социалистического реализма и филигранная конъюктурщина. Сталин не упомянут ни разу, но сталинизм разлит в каждой фразе, хотя вроде бы поначалу текст кажется нарочито, подчеркнуто ч а с т н ы м жизнеописанием.

  В первых частях романа, да и во всем первом томе отчетливы веяния Чарльза Диккенса («Оливер Твист») и Федора Достоевского («Подросток», «Преступление и наказание»). «Серапионовы братья», литературная группировка, в которую входил В. Каверин, не чуждалась этих двоих классиков. Диккенс заметен в выборе тематики – бьющее на жалость жизнеописание подкидыша, найденыша, сиротки, а Достоевский – в организации «скандализованных» сцен и разбирательств, а также в композиции (Саня Григорьев как связной, как челнок, как Подросток, соединяющий героев). Вообще, в первом томе поначалу больше критического реализма, чем социалистического, повествование живо и лишено черт социального заказа.

  (А надо добавить в скобках, что это вообще феномен: в с е, ВСЕ социалистические реалисты до революции или в первые годы советской власти писали лучше, чем в 30-40-е годы. Повести о детстве А.Н. Толстого лучше, чем трилогия «Хождение по мукам», живописный и жестокий «Бабаев» С. Сергеева-Ценского лучше, чем эпопея «Преображение России», «Разгром» А. Фадеева лучше, чем «Молодая гвардия», «Мать» М. Горького лучше, чем поздние пьесы и «Жизнь Клима Самгина», «Донские рассказы» М. Шолохова определенно лучше, чем «Они сражались за Родину». И так далее, по всем без изъятия социалистическим реалистам, включая даже поэтов С. Есенина и Б. Пастернака, ранняя проза которого безусловно лучше, чем выхолощенный «Доктор Живаго». Одни только эмигранты, Михаил Булгаков и Андрей Платонов проделали правильную эволюцию и в зрелые годы писали лучше, чем в юности.

  Говоря «лучше», я подразумеваю именно художественную часть: изобразительные средства, живость и разнообразие форм, сюжеты и гуманистический пафос. А то, в последнее время, у дотошливых литературоведов я постоянно встречаю мысль, что, мол, в тоталитарном-то государстве, при Сталине и Брежневе, литература процветала и, следовательно, в колодках порядка и в цепях дисциплины отечественный литератор создает подлинные шедевры. Как раз наоборот: в анархические периоды истории можно говорить о расцвете литературы и искусства, а в застойные процветают разве что средневековые хронисты).

  Вот этот верный термин применительно к советским «опупеям»: средневековые хронисты. Они думали, что если проследить путь героев или даже династий с пелен до светлого коммунизма, будет достигнута цель всеобъемлющего изображения эпохи. А выходило, что лишь исполняли социальный заказ и сочиняли скучнейшие волюмы, производные от могучей усидчивости и собственного воловьего терпения. У евреев (В. Каверин-Зильбер «Два капитана», Б. Пастернак «Доктор Живаго», И. Эренбург) или, скажем, армянина К. Симонова («Товарищи по оружию») эти толстенные хроники выходили поживее, с привлечением международного антуража, сентиментальнее, чем аналогичные же сочинения русских авторов («Преображение России» С. Сергеева-Ценского, «Угрюм-река» и «Емельян Пугачев» В. Шишкова, трилогия К. Федина, партийная и абсолютно нечитабельная несусветица Л.М. Леонова, поэмы А. Твардовского. Но хрен редьки не слаще, панорамирование изображения стирало или подменяло человечность и гуманитарный масштаб соответствованием великим стройкам социализма. Эти святые летописцы эпохи, эти нанятые капитаны и ангажированные кормчие казенных велений времени писали свои толстые обзорные доклады с партийной или беспартийной верой, но совершенно искренне.

  И «Два капитана» - это такое же парадное сочинение, как стихотворные пьесы бездарного А. Безыменского, поэмы бездарного А. Прокофьева. Поначалу кажется, что это написано для детей и о детях, что это такая авантюрная макаренковщина (у того же В. Шишкова был похожий и на редкость невыразительный роман о детдомовцах «Странники»). Видимо, уроки «Серапионовых братьев» какое-то время поддерживают тонус романа; первые части написаны живо, искренне и с о в е р ш е н н о п о – р у с с к и. До второго тома и в мыслях нет, что это пишет еврей: столь полное перевоплощение в русскость, да к тому же деревенскую; даже натурная живопись есть, которая совершенно не удается евреям, будь ты хоть Марк Шагал. И фамилии у всех этих сирот, у мальчишек города Энска и округи самые русские – Сковородников, Григорьев, Татарников, Ромашов.

  Но уже в первых частях первого тома настораживает характерная черта иностранщины в тексте: страданий нет. Вместо страданий и страстей – мстительность и сентиментальность, обе черты еврейского менталитета. Мальчики там дерутся, выясняют отношения и планируют головокружительные путешествия, как всякие, русские, марктвеновские мальчики, но природу и связи родства совсем не чувствуют, а поступают телеологически: с полаганием цели. Они хотят утвердиться в крупном городе, в Москве, заработать денег, наесться наконец до отвала, стать важными шишками.

  Это им удается, они разными путями попадают в детдома и обнаруживают «таланты»: один в живописи, другой в аэронавтике. Из детства в подростковый возраст, а затем и во взрослую жизнь переносится тот же конфликт: двое любят одну и за нее, за ее внимание состязаются, подчас нелепыми методами. Главный герой, Александр Григорьев, активный смутьян, против школьного начальства и за любимую девочку борется методами, которые иначе как подлыми не назовешь; но определение «подлый» пересоотносится и закрепляется за отрицательным персонажем, сам же Григорьев всего лишь принципиальный, «честный», активист молодежного социалистического движения. Роман в этих частях поражает своим оптимизмом и энтузиастичностью, прямо богодухновенностью, и, похоже, этим же цеплял современников: «Все выше, и выше, и выше /Стремим мы полет наших дум,/ И в каждом пропеллере дышит…» И так далее. Героя захватывает романтика арктических путешествий, и он, к тому же, берется исследовать тайну пропавшей экспедиции капитана Татарникова. Катя Татарникова – его любимая девочка, в дальнейшем жена. Такой узел проблем.

  К 1937 году, ко второму тому, когда повествование передается этой самой капитанской дочке Кате, апофеоз всеобщего счастья нарастает до истерии. Счастливы все поголовно. Атмосфера благостности и высоких идеалов принципиальной борьбы за личное и общественное счастье разлита на страницах, как патока из внезапно лопнувшей бутыли. Все счастливы и духом крепки, а мы помним из истории, что уже начались посадки, тысячи людей потекли в тюрьмы, на лесоповал, в расход, обречены на страдания, лишения и гибель, подпали под подозрение. Нет, в романе о коммунизме и вожде нет ни полслова, герои – молодые энтузиасты, активно борются с подлецами и негодяями, а если пишут доносы, то чтобы наказать мерзавцев и клеветников. Какая бедность и убожество, какой Беломорский канал? О чем вы говорите? Один из героев перед войной известный живописец, второй – известный авиатор, на ты со всемирно знаменитым героем, летчиком Ч. (Чкаловым). В семье у младенца-первенца появляется няня, социалистическая прислуга, герои въезжают в новые квартиры и печатаются в «Правде». Гип-гип ура, да здравствует социалистическая правда в развитии! Все это читатель кушает большим тиражом, все это о временах, когда от голода люди чуть ли не каннибалами становились. Вы же помните, что говорил Христос, показывая на римскую монету? «Чье это изображение?» - спрашивал он у недоумков, его сопровождавших. «Кесаря», - отвечали ему. «Воздайте кесарю кесарево, а богу – богово», - строго назидал он. По степени казенного оптимизма роман «Два капитана» здесь отчетливо соотносится с такими произведениями, как «Валя» Сергеева-Ценского, «Товарищи по оружию» Симонова. Варлам Шаламов, Александр Солженицын и десятки писателей, в том числе евреев, уже сидели в тюрьмах или приуготовлялись, а в романе лауреата Сталинской премии В.А. Каверина (Зильбера) такая плоская благостность – как на древнерусских иконах, где архангел Михаил поражает мечом сатану-змия. Враги они и есть враги, чего долго рассусоливать.

  Молодые герои романа (им по 20-25 лет) отчетливо рвутся к государственным почестям и благосостоянию, они защищают Испанию и содействуют Осоавиахиму, все чаще им покровительствует мудрый высокопоставленный начальник, обычная фигура социалистического реализма тех лет: он всё продумал, подаст мудрый совет и защитит от несправедливости, один звонок куда надо – и герой в лаврах и восстановлен в правах. Очень похоже на Екатерининскую эпоху, а Княжнин сволочь, потому что в «Ябеде» не вывел ментора-вельможу, который всех примирил бы и подвел под державную руку императрицы.

  Странная она, эта безликая этика сотрудничества с государством и конформизма; приносит плоды самые причудливые. Был такой популярный писатель Семен Гехт, тоже еврей. Он был репрессирован и отсидел на Севере чуть ли не десять лет, а в романе «Будка Соловья» - о лесозаготовках – разлита атмосфера такого делового сотрудничества, прогрессивных наработок (инноваций, сказали бы ныне), друг друга и сосланного героя, у которого произошла «житейская ошибка», уж так все обожают и любят, что начинаешь невольно думать: может, правда, нужно по заповедям жить, и тогда тебе воздастся, нужно умалять себя, и тогда начальник, поставленный Богом, заметит тебя и возвысит, нужно поскромничать и тогда прослывешь мудрецом и правдолюбцем. Сусальная картина всеобщего трудового энтузиазма, как ни странно, передает не дух сталинской эпохи, нет, а как бы народную правду каратаевского толка. Любопытно, что это смирение, эту общежительскую покладистость, этот социальный задор (в духе фильмов «Волга-Волга» или «Девчата») демонстрирует репрессированный еврей Семен Гехт. Никакого озлобления, ни боже мой. Да что говорить, если даже Михаил Булгаков в конце жизни написал пьесу «Батум», приноравливаясь к конъюнктуре. Все люди добры, а наши начальники мудры, а в мире предустановлена гармония, и все, что ни делается, к лучшему, - ну, чего не понять?!

  Вениамин Александрович Каверин, 6.4.1902 – 2.5.1989, создал толстый и доныне занимательный роман «Два капитана», экстракт жизнерадостного партийного вранья, и я рад, что прочитал его так поздно. Иначе бы он и на меня повлиял, как на прочих, потому что девиз «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» - он же не только жюльверновский и полярных первопроходцев, он будоражит гражданскую и личную ответственность, vivos voco почти, он настропаляет нас на высокодуховный лад и призывает бороться хотя бы за собственное счастье. От хронистов не требуют, чтобы они осмысляли события с позиций общечеловеческих ценностей.

  Роман «Два капитана» выстроен с попытками детективного расследования (именно: с попытками, настолько они неуклюжи), а в кратком эпилоге вдруг вылезает деталь, после которой вся двухтомная конструкция сложилась, как карточный домик. Писатель отчего-то захотел, чтобы на памятнике капитану Татаринову на новооткрытых островах значился этот знаменитый девиз: «Бороться и искать, найти и не сдаваться!» Но ведь известно, что это девиз жюльверновских героев и, мало того, в двадцатых годах ХХ века уж был запечатлен на могиле другого полярного исследователя, - Р. Скотта. Р. Скотт, как известно, «повторно», после Амундсена покорил Южный полюс и по возвращении, на обратном пути, погиб. Я вполне могу ошибиться, это вполне может быть памятник Р. Пири, Ф. Куку или самому Р. Амундсену. Просто не помню, в какой из этих трех книг обнаружил это документальное свидетельство (Г. Ладлем «Капитан Скотт», Р. Пристли «Антарктическая одиссея» или Ф. Райт «Большой гвоздь»). Важно, что эта романтическая деталь перекочевала в роман В. Каверина и смазала, в общем, благоприятное впечатление.

  Самый пафос борьбы хорошего с лучшим, настоящего исследователя со лжеученым мы потом обнаруживаем, например, в занудном «Русском лесе» Л.М. Леонова. И пафос этот мне кажется подозрительным. По стечению обстоятельств и иронии судьбы, В.А. Каверин и Ю.Н. Тынянов, «серапионовы братья», были женаты на сестрах друг друга, и Тынянов считался ученым-литературоведом. Этот житейский биографический факт как-то усилил мои симпатии к Тынянову и посеял дополнительное недоверие к Каверину. Что они всё ищут и ловят врагов, вредителей? Не честнее ли было просто игнорировать «обострение классовой борьбы по мере построения социализма»…

  Сложна общая картина в советской литературе ХХ века. Теперь у меня вызывают симпатию, пожалуй, только эмигранты всех трех волн, которые уехали от греха и творили на относительной свободе (Бунин, Шмелев, Зайцев, Замятин, Солженицын, Некрасов), «внутренние эмигранты» (А. Платонов, М. Булгаков, В. Шаламов, П. Романов) или - особенно! – бродяги, растворившиеся в лесу (М. Пришвин, И.С. Соколов-Микитов, В. Бианки, К. Паустовский, В. Астафьев). Эти последние, по крайней мере, не врали так часто и находили утешение в природе. У кого что болит, тот о том и говорит. Потому что я тоже не вижу иного выхода, чем лес.
  
  Алексей ИВИН

  26

  643