Рецензия на книгу

• 

  rvanaya_tucha12 марта 2013 г.

  
  ...Или как прежде в черных бушлатах
  Грозно шагают твои патрули...

  Почему-то всегда, где бы ни пела или слышала эту песню, на этих словах сразу собиралась, и какие-нибудь предательские слезы выступали на глазах. Каким бы нетрогательным, смешным и будничным ни был момент. Вспомнила, читая на последних страницах «Белой гвардии» про бушлаты.

  Я вообще-то читала «БГ» в каком-то одиннадцатом, что ли, классе. И поразительно сейчас, насколько сходятся и не сходятся две их — тогда и сейчас. С одной стороны, я почему-то ничего не помню, хотя теперь кажется — как можно забыть хотя бы анатомический театр; моление Елены; бред Турбина с мортирой в комнате и само его воскрешение; от той «Белой гвардии» во мне остались только Киев, снежная сумеречная с дневными коротким глуховатым светом зима, уличное безлюдство, абажур, белые офицеры и еще почему-то налет на василисину квартиру. Больше ничего, весь роман уместился в этот прочный обтекаемый футляр. Точка.

  А теперь же появились: эмоции, мысли, сопереживания, потому что появилось чуть-чуть понимания (так во всём) — кто такие белые офицеры, кто такая штабная сволочь, почему немцы и почему петлюровцы. События романа обрели некоторый смысл. Вместе с этим смылась детская двухцветная табличка, в которой: эти хорошие, наши, правильные — а эти враги, чёрные; вместо неё появилась история и обыкновенные люди с рваными перезашитыми судьбами. Но и снежный безлюдный Город страшной сумеречной зимой 1917/1918 остался, в нём остался и Алексеевский спуск, где дом, в котором гостиная, стол, изразцовая печь и тот самый абажур. Еще два дома на Мало-Провальной и полковник Най-Турс, лежащий темным убитым телом в Фонарном переулке. И еще – предательство.

  Саундтрек: Nino Katamdze&Insight - Once in the street

  Не будем увлекаться ностальгией и разведением всяческих миндальностей. Все мы прекрасно знаем, что такое «Собачье сердце»: Булгаков, разруха, Евстигнеев, от Севильи до Гренады, тяпнутый и краковская особая.

  Дальше...

  Я вот что хочу сказать.
  Мне вот всегда было ужасно жалко, что у профессора Преображенского (это из серии — «Андрей Болконский...» - «Для вас он всегда князь Андрей Болконский») нет — не было? — детей. Всегда о таких вещах я очень жалею: он же такой прекрасный, он же такой удивительный. У хороших людей должны быть дети! И не может ему не быть грустно без семьи: вон, студента приютил, человеком сделал, и к Зине с Дарьей Павловной так относится, ну явно неспроста всё это — это наивное детское чувство, которое не изживается. Даже когда вырастаешь и узнаешь, что чего ни бывает, что жизни сложнее и люди сложнее, даже тогда остаются на закоулках сознания такие вещи и вылезают по какому-то сигналу и без твоего ведома. Например, когда читаешь то, что читал и любил в детстве. С другой стороны, тут и наивные взрослые чувства тоже примешиваются: ведь кто останется после профессора Преображенского. Борменталь, конечно — но всё равно... На самом деле я поняла, для меня Филипп Филиппович — последний интеллигент дореволюционный, хотя были в литературе и после ученые прекрасные люди, были и в советской литературе. Но для меня «Собачье сердце» и эта зима 1924/25 гг. — рубеж, после которого уже всё по-другому, за которым Филиппы Филипповичи, да и Борментали, Федоры и Зинаиды еще живут, но оказываются последними. Доживают этот тип сознания, донашивают его последними.

  ***

  Ну а про «Мастера и Маргариту» я писать не буду.

  14

  69