Рецензия на книгу

• 

  ngur

  19 ноября 2021 г.

  Коэльо, Карсавин и немножко Василия Блаженного

  Автор обозначил свою книгу как «неисторический роман». Это звучит предупреждением: не ждите достоверности. Первые пятьдесят страниц я покорно читала рерайт травного лечебника, перемежающийся разными подробностями из детства главного героя, и попутно думала: зачем мне столько недостоверной информации? Все гадала, что использовал специалист по древнерусской литературе: доступные ему документальные источники или собственную фантазию? Потом плюнула на сомнения; в конце концов, ясно же, что не в достоверности счастье, и решительно отринув неприятные воспоминания о Павиче, погрузилась в повествование Водолазкина.
  Там, кстати, как раз все заверте. Дед главного героя — Арсения — помер, оставив юноше-внуку все свои лекарские знания и клиентуру. Потом появилась Устина и стала возлюбленной главного героя. Потом она умерла родами (и ребенок родился мертвым). Арсений впадает в прострацию.

  
  Он снова напитал себя сном до бесчувствия. ... Сон Арсения был так крепок, что душа его временами покидала тело и зависала под потолком. С этой небольшой, в сущности, высоты она созерцала лежащих Арсения и Устину, удивляясь отсутствию в доме любимой ею Устининой души

  (с. 99; сгинь, Павич, сгинь!). В конце концов старец из соседнего монастыря наставляет Арсения на путь: раз ты отобрал у нее земную жизнь, то отдай ей свою; иди и живи так, чтобы ее душа была спасена. Так началось земное служение врача Арсения и закончилась первая часть романа.

  Вторая часть мне очень понравилась. Арсений отправляется по селам, где чума, всех лечит, становится знаменит, и князь поселяет его возле своего дворца в Белозерске. Через некоторое время Арсений, страшась забыть в благоденствии о главном своем предназначении, бежит из города; сразу же попадает в неприятности (ограблен, избит) и после разных мытарств оказывается в Пскове — становится юродивым Устином. Живет босым на монастырском кладбище, ест с земли, воюет с бесами, спасает, исцеляет. Кроме него, в Пскове еще двое юродивых, Карп и Фома. И вот Фома — образ совершено замечательный. В этом образе декларируемое автором с первых строк смешение времен проявилось, на мой взгляд, ярче, удачнее, гармоничнее всего.
  Тут необходимо сказать, что действие романа «Лавр» происходит сразу во все времена и вне времени. Поэтому в весеннем лесу XV века из-под тающего снега лезут «прошлогодние листья, потерявшие цвет обрывки тряпок и потускневшие пластиковые бутылки». Поэтому персонажи объясняются на смешанном русском, древнерусском и старославянском: «Если желаешь собирать замерзающий элемент и на моей территории, ничтоже вопреки глаголю» (юродивый Фома говорит Арсению-Устину). Поэтому автор то ведет повествование из средневековья, то смотрит на это самое средневековье из будущего («В то давнее время ничто не варилось на огне: варилось сбоку от огня»). Поэтому же периодически на читателя вываливаются рассказы вроде того, как на кладбище Рукиной слободы тамошнюю церковь в 1609 году разрушили поляки, да как вырос сосновый лес и как пространство видоизменялось вплоть до 1991 года.

  Теория всевременности была сформулирована в первой половине ХХ века Львом Карсавиным, которого С. Хоружий назвал «философом времени». «Времени нет, - пишет Карсавин в одной из последних своих работ, - оно лишь ошибочно ипостазируемое нами отвлеченное понятие временности нашего Я ... Временность – такое же качествование нашего Я как его пространственность, и есть само это Я».
  О всевременности и вневременности есть, говорят, и в дневниках Дмитрия Лихачева.
  Так что Евгений Водолазкин, конечно, ничего не придумал сам. Просто он начитанный человек. И привносит в свою книгу то, что, вероятно, больше всего из прочитанного понравилось.
  Если действительно так, то очень впечатлило Водолазкина житие Василия Блаженного — во второй части «Лавра» Устин повторяет многие деяния знаменитого юродивого: тут и опрокидывание лотка со свежими калачами, которые оказываются порченными; и забрасывание камнями дома известных праведников (потому что бесы не могут войти в дом и трутся у стен снаружи), и целование углов у домов безбожников (потому что ангелы не могут войти и плачут о безбожниках снаружи), и многое другое. Несмотря на пересказ известных, в общем-то, легенд, «Книга отречения» (так названа вторая часть), повторю, мне очень понравилась: она яркая, в ней наиболее стройно выражена всевременность, изображен мистицизм верующего человека и непреложная вера в чудо средневекового люда (до того, что чудо воспринимается обыденно: «По воде они /юродивые — Н.Г./, стало быть, только ходят, сказали завеличские. А бегать пока еще не научились».

  Воодушевленная, я приступила к чтению третьей части. А не надо было приступать. Амбоджо Флеккиа мне сразу не понравился. Я понимаю, образ провидца должен был, очевидно, добавить перцу к продвигаемой в тексте теории всевременности, но образ получился скучнейший, прозрения — ни к селу, ни к городу, да и все повествование как-то сразу скукожилось и потянулось, как февральские дни. До самого финала больше не было никаких сюрпризов, только скука и раздражение. Главный герой, который, по моему разумению, должен бы за 14 лет юродствования достигнуть неких высот духовного познания и прозрения, становится почему-то кем-то вроде ученика подле непонятного итальянца, увлеченного эсхатологией:

  
  Арсений спросил:
  Если история — свиток в руках Творца, значит ли, что все, что я думаю и делаю, - думаю и делаю не я, а мой Творец?
  Нет, не значит, потому что Творец благ, ты же думаешь и делаешь не только благое. Ты создан по образу и подобию Божию, и подобие твое состоит, среди прочего, в свободе.
  Но раз люди свободны в своих помыслах и поступках, получается, что история создается ими свободно.
  Люди свободны, ответил Амброджо, но история несвободна...

  Этакой пафосной пошлятины в третьей части полно.

  
  Я думаю, сказал Амброджо, что исчерпывается не время, но явление. Явление выражает себя и прекращает свое существование. Поэт гибнет, скажем, в 37 лет, и люди, скорбя о нем, начинают рассуждать о том, что бы он мог еще написать. А он, может быть, уже состоялся и всего себя выразил.
  Впадение пресной воды в соленую, тихо сказал паломник Фридрих, уподоблю тому, как сладость этого мира в конце концов превращется в соль и горечь.
  Какая глупая у нас будет смерть, сказал вполголоса Арсению Амброджо.
  А какая смерть не глупа, спросил Арсений. Разве не глупо, когда грубое железо входит в плоть, нарушая ее совершенство? Тот, кто не в силах создать даже ногтя на мизинце, разрушает сложнейший механизм, недоступный пониманию человека.

  Повествование пресыщено штампами и пустословием. На с. 231 «потрясающая» догадка Амброджо: «Не может ли открытие нового континента (Америки — Н.Г) быть началом растянувшегося во времени конца света?» (сколько уже было всего на тему «открыли Америку на свою голову»). Пассаж о российских дорогах: «...за негодностью дорог люди Древней Руси предпочитают водный путь. Они, кстати, еще не знают, что Русь — Древняя, но со временем разберутся. Определенные навыки предвидения позволяют мне это утверждать. Как, впрочем, и то, что положение с дорогами не изменится» (с.258). «Венеция — прекраснейший город на земле» (с. 306). А как вам нравится содержательность этих строк:

  
  Движение каравана было медленным. Оно определялось скоростью волов, животных по природе своей неторопливых. Волы имели задумчивый вид, хотя на самом деле ни о чем не думали. Караван двигался, не оставляя следов, потому что дождя давно не было. За ним оставались лишь клубы пыли, носившиеся в сухом воздухе.

  У меня прямо чешутся редакторские ручки переписать:
  «Волы медленно тащили повозки. Дождя давно не было, и на сухой дороге не оставалось следов каравана, лишь клубы пыли носились в воздухе за ним».

  Можно еще вспомнить разбросанные по тексту цитаты из классиков — начиная от вложенного в уста деда Арсения «мы в ответе за тех, кого приручили», продолжая мимоходным «остроумным» замечанием «что в вымени тебе моем». Пушкин — любимый писатель Водолазкина: в тексте есть и про «ленивы и нелюбопытны», и про «алгеброй гармонию поверил», и про "бессмысленный, беспощадный". Но это все пустяки по сравнению с тем, что в целом роман «Лавр», столь увенчанный лаврами, представляет из себя глупую поделку, подделку даже. Это собрание прописных истин, известных притч и легенд, замешанное на чужой теории и памятниках древнерусской письменности, написанное, по большому счету, дурно. Поздравляю, теперь у нас есть свой Паоло Коэльо.

  18 понравилось

  973