Рецензия на книгу

• 

  ElenaKapitokhina9 ноября 2021 г.

  Миядзаки навыворот

  Если это сны – то чьи?

  Удивительный автор, этот Мураками, который Рю. Всё у него обманчивое. Читаешь аннотацию – и готовишься к апокалипсису, берёшь книгу – глядь, Миядзаки. Но правда ведь, Миядзаки: тут и дети, и окружающий их мир, полный ярких красок и тайн, как и у всех детей Хаяо, когда за каждой трещиной в коре может поджидать злой дух, у случайной знакомой дома живёт крокодил, а солнце едва ли не рыжее рыбки Поньо. Пустыри, заброшенные шахты, одичавшие собаки (щенок – мечта мальчиков, которая затем исполняется), странный человек, спасающий их, живущий в шахтах и рассказывающий странные сказки. Многомудрые взрослые, заведомо смотрящие в будущее и понявшие, что сиротам недостаёт биения маминого сердца. Что же случилось, что всё это небывало-чудесное обернулось убийствами и террором?

  А всё на поверхности. Как ни парадоксально, этим брошенным детям не дают ни одного шанса вырасти. Многомудрые учёные своей сердечной материнской колыбельной затолкали их обратно в утробу – «до того момента, как их сознание настолько окрепнет, чтобы переварить трагедию». Только тот момент уже некому отследить после выхода братьев из детдома. И то, что в детстве считается естественным, остаётся с героями навсегда. В безумном жестоком взрослом мире они пытаются жить по своим правилам, не осознавая своих отличий от остальных. И если в детстве друг у друга были они сами, этакой замкнутой системой координат, допускающей существование аномалии в неподходящей среде, то со времени расставания братьев всё идёт наперекосяк. Хаси, следуя за мечтой, уезжает на поиски матери, оставляя Кику одного искать те самые звуки, которых им недостаёт. Это что? Голоса? По почте пришла лишь одна весточка от Хаси и ни слова про звуки. Нет больше рядом брата-романтика, который восхищается Кику и нуждается в его защите, нет больше рядом Кику с его более трезвым взглядом на жизнь и кулаками. Теперь кулаки Кику мелькают где надо и не надо, песни Хаси становятся всё более и более ядовитыми, а страх одиночества неизбежно вызывает ярость и жестокость у обоих братьев. И даже полупроводники – где-то на границе между тем миром и этим – их не спасают: девушка с крокодилом сама оказывается втянута в террористическое предприятие, женщина без груди сама оказывается жертвой помешавшегося Хаси. Какой сюжет, Пушкин был бы в восторге.

  В тему того, как важно и необходимо быть искренним – в чём-то переизбыток, в чём-то неполнота информации довершают несчастливый рок братьев. Из-за этого они уродливы. Уродство заключается в ощущении постоянной нехватки чего-то неизвестного им, в постоянных поисках этого неизвестного, и в том, что поиски они ведут как дети, по логике, которая логична только во снах. Просыпаешься – и всё, что казалось логичным рассыпается пылью, просто без шансов иметь стройный, надёжный костяк в реальности. Во время редких встреч братья всё меньше и меньше понимают друг друга. То, что знают – не говорят, или говорят слишком поздно, когда другой уже не услышит. А ведь всех этих метаний, стремлений к чему-то родному, постоянных поисков своих матерей попросту не было бы, пойми они, что сердце, которое им нужно – вот оно, рядом – это сердце брата. Счастливые, обычно у людей есть только одно сердце, которое можно слушать – своё собственное. Как обычно, люди вечно ищут не там, где надо.
  Плюс стопицот шоколадных лягушек к карме Мураками, который Рю, за то, что не ввёл здесь избитую тему о связи близнецов.

  Замечательно, как у него постепенно, плавно и незаметно всё выворачивается наизнанку. На смену странному человеку из шахт приходят толпы маргиналов, нищих, извращенцев, отброшенных на обочину прогрессирующего Токио. По сути – то же самое, но в количествах, которые детское сознание уже неспособно превратить в волшебную сказку. Спасительное заклинание трансформируется в целую мифическую историю о пролитом яде, находящую подтверждения там и сям, а если быть точнее, состоящую из этих случайных деталей, соединить которые мог только больной шизофренией рассудок. Шизофрения, которая не могла одолеть двух братьев, одолевает каждого по отдельности. Вот Кику, с ума сходящий от вида умершей приёмной матери, – и вот совершенно уравновешенный Хаси подводит губы помадой. Вот Хаси, терзаемый тем, что не может ещё пока до конца поверить в придуманное им новое истолкование фактов из собственной биографии, где нет того неуверенного в себе мальчика, каким он был, – и точно знающий, чего хочет, Кику. Вот опять перед нами абсолютно спокойный и логичный Хаси, понявший, что это не его мать нашли, а Кику, и зовущий к ней брата, – и Кику в панике, который хватает пистолет и убивает её (прочь изыди, Сатана, маркетологи до меня всё проспойлерили в аннотации). Снова спокойный Кику – уже в камере, уже после свидания с Анемонэ, – разговаривает с таким Хаси, в котором даже он, Кику, не может не признать психа. За решёткой человек, подумывающий отравить целый город, на свободе человек, который открыто говорит: «Я убью свою беременную жену, так надо». Брату говорит. Ей самой говорит. У неё хватает смекалки говорить с психом на его языке, по его понятиям объяснить, что ребёнок выжившего в камере хранения по-любому выживет и пойдёт со своей ненавистью дальше по жизни. Эта женщина улыбается и уходит. А куда намылилась? А непонятно куда. Хаси был уверен, что она вернётся, и она вернулась. И ей помутило разум общение с ним. Уж теперь-то ничто не мешает исполнению детально продуманного, а главное, обоснованного за эти три дня плана – проткнуть ножом кухо́нным беременное пузо. А потом являются полицаи и подтверждают: ваше дитя выжило, оно не могло умереть, вы же из камеры хранения. Хэй, гражданин, да вы не псих ли? Режет себе вены, истеря, бегает по больницам, сам уже не знает, чего хочет, покой для него, как для Мастера, лучшая доля. Да и для Кико. Вот и впал в кому, нахуй.

  То, что в итоге Хаси поздновато, через ненависть и попытки убийств, но приходит к тому, что за умиротворяющий звук он слышал тогда, и что ему-то как никому другому не след этот звук заглушать для других, для меня естественно трактовать как кому, настолько нереалистичен этот вдруг обретенный рай. По аналогии с трактовкой лучезарного конца "Вернона, господи, Литтла" как смерти и мелькающих в последний миг перед глазами призрачных миражей.

  Наверное, сосредоточенность на себе и замкнутость – две большие беды японцев. Американцы хоть могут с друзьями о себе побазарить, не с друзьями, так с психотерапевтом. Я всегда точно знал, что есть два разных Мураками, и что если я понимаю и очень люблю Мураками, который Харуки, то скорей всего не пойму Мураками, который Рю. Но они безумно похожи способом передачи душевного состояния персонажей посредством образов-метафор. Людей, поступков, действий - всего. Создаётся впечатление, что японцы только и знают, что копаются в себе, бессознательно, на автомате создавая десятки гипотетических ситуаций в воображении и проживая их, и затем это варево выплескивая. (У меня такое же, а у вас?). Различия двух Мураками только... в темпераментах? Не могу утверждать. Если книги Харуки - это сны и способ жить людей моего склада, то чьими снами являются книги Рю? Забавно будет, если и у Мураками, который Рю, найдется подтверждение того, что мне до точки понятен его символизм.

  23

  1,2K