Рецензия на книгу

• 

  BakowskiBabbitts2 ноября 2021 г.

  Дело на две трубки

  В 1891 году из под пера Артура Конана Дойля выходит рассказ Артур Конан Дойл - Союз рыжих в котором английский сыщик, отвечая на вопрос Ватсона, на предмет того, как он будет проводить расследование, бросает фразу, ставшую впоследствии знаменитой:

  
  "— Общее правило таково, — сказал Холмс, — чем страннее случай, тем меньше в нем оказывается таинственного. Как раз заурядные, бесцветные преступления разгадать труднее всего, подобно тому, как труднее всего разыскать в толпе человека с заурядными чертами лица. Но с этим случаем нужно покончить как можно скорее.
  — Что вы собираетесь делать? — спросил я.
  — Курить, — ответил он. — Эта задача как раз на три трубки, и я прошу вас минут десять не разговаривать со мной".

  Вы и представить себе не можете, каково было мое удивление, когда я увидел в тексте эпопеи Герцена "Былое и думы" фразу "на две трубки", исходящую из уст сибирского полицмейстера. Как? - воскликнул я, - значит лет за 50 до появления на литературной сцене знаменитого Холмса, в русских селениях, в правление царя Николая I, существовали полицейские, которые расследовали дела еще быстрее?
  Что же рассказывал Герцен?
  Однажды вятский полицмейстер поймал шайку воров, а ворованные деньги присвоил, положив их в собственный карман. На официальном допросе полицмейстеру нужно было выбить признание у главаря шайки, что ворованные деньги они где то прокутили.

  
  "Начинается следствие. Полицмейстер спрашивает:
  – Где деньги?
  – Да мы их тебе, батюшка, сами в руки отдали, – отвечают двое воров.
  – Мне? – говорит полицмейстер, пораженный удивлением.
  – Тебе! – кричат воры, – тебе.
  – Вот дерзость-то, – говорит полицмейстер частному приставу, бледнея от негодования, – да вы, мошенники, пожалуй, уверите, что я вместе с вами грабил. Так вот я вам покажу, каково марать мой мундир; я уланский корнет и честь свою не дам в обиду!
  Он их сечь – признавайся, да и только, куда деньги дели? Те сначала свое. Только как он велел им закатить на две трубки, так главный-то из воров закричал:
  – Виноваты, деньги прогуляли".

  Вы, наверное, теряетесь в смутных догадках, что же это за такие "две трубки", при которых бандиты мгновенно дали ложное показание, оговорив себя. Вот и Александр Иванович Герцен задался таким же вопросом:

  
  "– Позвольте, – спросил я, перебивая похвальное слово великому полицмейстеру, – что же это значит: на две трубки?
  – Это так у нас, домашнее выражение. Скучно, знаете, при наказании, ну, так велишь сечь да куришь трубку; обыкновенно к концу трубки и наказанию конец – ну, а в экстренных случаях велишь иной раз и на две трубки угостить приятеля. Полицейские привычны, знают примерно сколько".

  
  В общем, можно констатировать такой факт, что у многих полицейских Российской империи были свои методы "дедукции", и быть может сам Шерлок Холмс позавидовал бы той быстроте, с которой "раскрывались" разнообразные преступления во времена Николая I.
  Ну, а если серьезно, такого рода историями, которые довольно точно характеризуют не парадную сторону Романовской России, мемуары Герцена, что называется, набиты под завязку.
  Я не хочу говорить банальные слова, применительно к труду Герцена, о "памятнике эпохе" или о "литературной исповеди". Все эти казенные фразы вы можете найти в Википедии или в учебниках по Русской литературе. Хотя, быть может, Герцен исключен из школьной программы и о нем уже никто не рассказывает?
  Я лишь поведаю вам о своих впечатлениях от прочитанного.
  А впечатления такие, что как будто российский народ, описываемый Герценом в своих воспоминаниях, находился в оккупации у врага. Причем враг этот был не внешний, а внутренний.
  Ну, ведь правда же, есть крепостные крестьяне, дворня, говорящие на своем русском языке или на его диалектах. И есть правящая элита, которая практически не говорит на языке местных аборигенов, а предпочитает изъясняться на французском, немецком и других иностранных языках.
  
  Вот, например Герцен рассказывает о своем отце богатом помещике И.А. Яковлеве:
  "Мой отец по воспитанию, по гвардейской службе, по жизни и связям принадлежал к этому же кругу...
  Он до конца жизни писал свободнее и правильнее по-французски, нежели по-русски, он a la lettre (буквально) не читал ни одной русской книги, ни даже Библии".
  Или кратко о князе Голицыне, ярком представителе той элиты начала 19 века:
  "Князь Голицын любил людей с свободным образом мыслей, особенно если они его хорошо выражали по-французски. В русском языке князь был не силен".

  Русские крестьяне, словно вещи, правда, говорящие. Их покупают, продают, отдают в солдаты, разделяют их семьи, отбирают детей у матерей - все это беззаконие творится с молчаливого согласия российской элиты. Однажды, будучи свидетелем одной ужасной сцены, где мать просила оставить с ней ее ребенка, Герцен не выдержал этой службы и подал в отставку.

  
  "Раз в холодное зимнее утро приезжаю я в правление, в передней стоит женщина лет тридцати, крестьянка; увидавши меня в мундире, она бросилась передо мной на колени и, обливаясь слезами, просила меня заступиться. Барин ее Мусин-Пушкин ссылал ее с мужем на поселение, их сын лет десяти оставался, она умоляла дозволить ей взять с собой дитя. Пока она мне рассказывала дело, взошел военный губернатор, я указал ей на него и передал ее просьбу. Губернатор объяснил ей, что дети старше десяти лет оставляются у помещика. Мать, не понимая глупого закона, продолжала просить, ему было скучно, женщина, рыдая, цеплялась за его ноги, и он сказал, грубо отталкивая ее от себя: "Да что ты за дура такая, ведь по-русски тебе говорю, что я ничего не могу сделать, что же ты пристаешь". После этого он пошел твердым и решительным шагом в угол, где ставил саблю.
  И я пошел… с меня было довольно… разве эта женщина не приняла меня за одного из них ? Пора кончить комедию".

  
  Помещик "по закону" отбирает у родителей свою "вещь" и их ребенка, а потом продает этих детей в солдаты!
  Извини, читатель, но сейчас я приведу большую цитату из воспоминаний Герцена, но признаюсь честно, такое не укладывается в моей голове. Как может так поступать элита государства со своими подданными?

  
  "– Кого и куда вы ведете?
  – И не спрашивайте, индо сердце надрывается; ну, да про то знают першие, наше дело исполнять приказания, не мы в ответе; а по-человеческому некрасиво.
  – Да в чем дело-то?
  – Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего возраста. Во флот, что ли, набирают – не знаю. Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена, гоним в Казань. Я их принял верст за сто; офицер, что сдавал, говорил: "Беда, да и только, треть осталась на дороге" (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения, – прибавил он.
  – Повальные болезни, что ли? – спросил я, потрясенный до внутренности.
  – Нет, не то чтоб повальные, а так, мрут, как мухи; жиденок, знаете, эдакой чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не привык часов десять месить грязь да есть сухари – опять чужие люди, ни отца, ни матери, ни баловства; ну, покашляет, покашляет, да и в Могилев. И скажите, сделайте милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?
  Я молчал.
  – Вы когда выступаете?
  – Да пора бы давно, дождь был уже больно силен. Эй ты, служба, велика мелюзгу собрать!
  Привели малюток и построили в правильный фронт; это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал, – бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати, тринадцати лет еще кой-как держались, но малютки восьми, десяти лет… Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст.
  Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы, синие круги под глазами показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого моря, шли в могилу.
  И притом заметьте, что их вел добряк офицер, которому явно было жаль детей. Ну, а если б попался военно-политический эконом?
  Я взял офицера за руку и, сказав: "Поберегите их", бросился в коляску; мне хотелось рыдать, я чувствовал, что не удержусь…"

  Признайтесь честно, читатель, если бы вы не знали, что это пишет Герцен о 19 веке в Российской империи, какое бы время напомнили вам эти строки?
  Разве так не действовали оккупанты на территории СССР во времена Великой Отечественной войны?
  Я раньше не понимал, почему некоторые, так называемые патриоты типа господина Старикова испытывают неприязнь к личности и текстам Герцена. Причисляют его к главным врагам России, обличают его связи с Ротшильдами и "мировой закулисой", которая вечно атакует "светлую" Романовскую Русь. Но после прочтения первого тома воспоминаний Герцена я понял истоки этой ненависти.
  У этих господ в их головах присутствует сладко-кисельное представление о Российской империи времен правления династии Романовых. Кто-то из них искренне заблуждается, а кому то нравиться жить в мире продажи и покупки людей.
  А Александр Иванович Герцен рушит это ложное представление, описывая такие сцены из жизни простого российского народа, что даже у равнодушных людей кровь стынет в жилах.

  
  "Роясь в делах, я нашел переписку псковского губернского правления о какой-то помещице Ярыжкиной. Она засекла двух горничных до смерти, попалась под суд за третью и была почти совсем оправдана уголовной палатой, основавшей, между прочим, свое решение на том, что третья горничная не умерла...
  Не знаю, что сделала горничная, о которой идет речь, но барыня превзошла себя. Она поставила её на колени на дрань, или на тесницы, в которых были набиты гвозди. В этом положении она била ее по спине и по голове вальком и, когда выбилась из сил, позвала кучера на смену..."
  "Горничная жены пензенского жандармского полковника несла чайник, полный кипятком; дитя ее барыни, бежавши, наткнулся на горничную, и та пролила кипяток; ребенок был обварен. Барыня, чтоб отомстить той же монетой, велела привести ребенка горничной и обварила ему руку из самовара…"

  Повторюсь, на страницах книги Герцена такого рода историй десятки, а быть может
  даже и сотни. И разве это жизнь? Ты родился и никогда не будешь равным другому, потому что ты вещь и принадлежишь хозяину. А сколько таких историй, о которых мы никогда уже не услышим? Сколько трупов, замученных помещиками, русских людей, закопано на бескрайних просторах нашей Родины? Но почему-то, тех помещиков, их продолжателей - детей и внуков, выросших к 1917 году, в таких же эксплуататоров и расстрелянных за свои деяния после революции, причисляют к жертвам политических репрессий. А куда мы причислим миллионы замученных или погибших от голода крепостных крестьян? Или они не люди?
  Почему бы нам в центре Москвы не открыть памятник жертвам помещичьих репрессий?

  
  

  "Чтоб знать, что такое русская тюрьма, русский суд и полиция, для этого надобно быть мужиком, дворовым, мастеровым или мещанином. Политических арестантов, которые большею частию принадлежат к дворянству, содержат строго, наказывают свирепо, но их судьба не идет ни в какое сравнение с судьбою бедных бородачей. С этими полиция не церемонится. К кому мужик или мастеровой пойдет потом жаловаться, где найдет суд?

  И во всей России – от Берингова пролива до Таурогена – людей пытают; там, где опасно пытать розгами, пытают нестерпимым жаром, жаждой, соленой пищей; в Москве полиция ставила какого-то подсудимого босого, градусов в десять мороза, на чугунный пол – он занемог и умер в больнице, бывшей под начальством князя Мещерского, рассказывавшего с негодованием об этом. Начальство знает все это, губернаторы прикрывают, правительствующий сенат мирволит, министры молчат; государь и синод, помещики и квартальные – все согласны с Селифаном, что "отчего же мужика и не посечь, мужика иногда надобно посечь!".

  
  В конце рецензии сделаю лишь пару замечаний. В своей книге Герцен, помимо жизни в Российской империи, подробно рассказывает о своих родственниках, близких друзьях-товарищах и даже о жизни дворовых людей, которые прислуживали ему и его отцу. Не обходит Александр Иванович стороной и свои интимные переживания, первую влюбленность и любовные связи. Этим подробностям уделено приличное количество страниц, но, увы, каюсь, интимная жизнь Герцена, как в принципе и любого другого человека меня мало заботит и увлекает, поэтому эти строки Герцена я попросту прочитал по диагонали, а где то и вовсе пролистнул.
  В свое оправдание скажу, что каждый читатель ищет в книгах что свое, любимое, меня же всегда интересовала история жизни простого российского народа в любых временных рамках существования нашего Отечества. И поэтому я уделил этой теме большое внимание.
  Ну и важно понимать, что воспоминания Герцена не являются истиной в последней инстанции. Это лишь один из фрагментов (хоть и достаточно ярких) пазла, под названием История жизни в Российской империи. И вам, и себе в том числе, я желаю посредством умных книг собрать этот пазл, каким бы горьким для нас он не был.
  И не забудьте еще раз поблагодарить своих великих предков, это они строили дворцы, Москву, Санкт-Петербург и выигрывали войны. И нет их вины в том, что жизнь была такой отвратительной. Главная вина лежит на династии Романовых и псевдоэлите, вечно паразитирующей на нашем народе.
  Ну а я побежал в библиотеку, добывать второй том воспоминаний Герцена. А за ним должен быть и третий.

  64

  876