Рецензия на книгу

• 

  yukari19 февраля 2013 г.

  Возможно, это тот редкий случай, когда читать книгу “по программе”, а не по доброй воле было бы более удачным вариантом. Если бы я читала “Фрегат Паллада”, чтобы подготовить ответ на соответствующий билет на экзамене, я бы думала не столько о том, чтобы получить удовольствие от чтения, сколько о понимании образа мыслей человека того времени, того, как он видит жителей других стран, как воспринимает путешествие. Но увы – книгу посоветовали во флэшмобе “ТТТ” как “книгу о морском путешествии”, и этим, во многом, и объясняется некоторое разочарование.

  Во-первых, о суше в ней рассказывается намного больше, чем о море. Дочитав до конца, я обнаружила, что описания нескольких морских происшествий были вынесены в конец книги – автор объясняет это тем, что, будучи сухопутным человеком, он не сразу осознавал, чем опасны или примечательны те или иные морские события, и потому они не попадали в его письма. Что помогает составить определённое впечатление об авторе, но мешает создать цельное впечатление о путешествии.

  Кажется, меня больше всего тронули первые и последние главы. Начало книги – сборы в дорогу, прощание с соотечественниками, рассуждения о путешествиях, выход на море. Последние главы – сухопутное путешествие по России с Дальнего Востока через Сибирь до Санкт-Петербурга. Читать их мне было даже интереснее, чем главы о других странах – здесь гораздо больше бытовых деталей, общения с местными жителями, интереса и сочувствия к их жизни.

  Во-вторых, несмотря на то, что это книга о кругосветном путешествии, о европейцах в ней рассказывается больше, чем о других народах. Понятно, что это во многом обусловлено исторической ситуацией – страны, которые посещает “Паллада”, либо являются колониями европейских держав, либо были ими до недавнего времени. Но всё же мне сложно представить, как можно настолько не признавать в местных культурах самостоятельную ценность, как можно относится к ним с таким своеобразным высокомерием и пренебрежением, в лучшем случае – как о неразумных детях. Часто Гончаров описывает жизнь в другой стране с точки зрения того, как её можно было бы улучшить и переделать. Кажется, тот факт, что азиатские народы неохотно принимают европейское “просвещение” вызывает у него искреннее удивление. Составить представление об этом подходе вполне можно по следующему фрагменту:

  
  “Мы с любопытством смотрели на великолепные берега пролива, мимо которых ехали. Я опять не мог защититься от досады, глядя на места, где природа сделала с своей стороны всё, чтоб дать человеку случай приложить и свою творческую руку и наделать чудес, и где человек ничего не сделал. Вон тот холм, как он ни зелен, ни приютен, но ему чего-то недостает: он должен бы быть увенчан белой колоннадой с портиком или виллой с балконами на все стороны, с парком, с бегущими по отлогостям тропинками. А там, в рытвине, хорошо бы устроить спуск и дорогу к морю да пристань, у которой шипели бы пароходы и гомозились люди. Тут, на высокой горе, стоять бы монастырю с башнями, куполами и золотым, далеко сияющим из-за кедров, крестом. Здесь бы хорошо быть складочным магазинам, перед которыми теснились бы суда с лесом мачт…
  «А что, если б у японцев взять Нагасаки?» — сказал я вслух, увлеченный мечтами. Некоторые засмеялись. «Они пользоваться не умеют, — продолжал я, — что бы было здесь, если б этим портом владели другие? Посмотрите, какие места! Весь Восточный океан оживился бы торговлей…»
  

  Увидеть людей в представителях африканских народов тоже, вероятно, было довольно сложно:

  
  

  Толпа окружила нас и с большим любопытством глядела на нас, нежели мы на нее. Особенно негры и кафры смотрели открыто, бойко и смело, без запинки отвечали на вопросы. Нередко дружный хохот раздавался между ними от какой-нибудь шутки, и что за зубы обнаруживались тогда! «Есть ли у вас бушмены?» — спросил я. «Трое», — отвечал смотритель. «Нельзя ли посмотреть?» Он что-то крикнул: в углу, у забора, кто-то пошевелился. Смотритель закричал громче: в углу зашевелилось сильнее. Между черными начался говор, смех. Двое или трое пошли в угол и вытащили оттуда бушмена. Какое жалкое существо! Он шел тихо, едва передвигая скованные ноги, и глядел вниз; другие толкали его в спину и подвели к нам. Насмешки сыпались градом; смех не умолкал. Перед нами стояло существо, едва имевшее подобие человека, ростом с обезьяну.

  Желто-смуглое, старческое лицо имело форму треугольника, основанием кверху, и покрыто было крупными морщинами. Крошечный нос на крошечном лице был совсем приплюснут; губы, нетолстые, неширокие, были как будто раздавлены. Он казался каким-то юродивым стариком, облысевшим, обеззубевшим, давно пережившим свой век и выжившим из ума. Всего замечательнее была голова: лысая, только покрытая редкими клочками шерсти, такими мелкими, что нельзя ухватиться за них двумя пальцами. «Как тебя зовут?» — спросил смотритель.

  Бушмен молчал. На лице у него было тупое, бессмысленное выражение. Едва ли он имел, казалось, сознание о том, где он, что с ним делают. Смотритель повторил вопрос. Бушмен поднял на минуту глаза и опустил опять. Я давно слышал, что язык бушменов весь состоит из смеси гортанных звуков с прищелкиванием языка и потому недоступен для письменного выражения. Мне хотелось поверить это, и я просил заставить его сказать что-нибудь по-бушменски. «Как отец по-вашему?» — спросил смотритель. Бушмен поднял глаза, опустил и опять поднял, потом медленно раскрыл рот, показал бледно-красные челюсти, щелкнул языком и издал две гортанные ноты. «А мать?» — спросил смотритель. Бушмен опять щелкнул и издал две уже другие ноты.

  
  

  В некоторых странах автору предлагают, по местным обычаям, ехать “на людях”, то есть на рикше или носильщиках-кули. Каждый раз он сначала смущается, а затем всё же пользуется этим предложением, и, как он сам признаёт, перестаёт чувствовать неловкость (а если и отказывается, то потому, что носилки были неудобные).

  Если как-то смириться с подобной своеобразной ограниченностью (для чего лично мне приходится делать над собой определённое усилие), то читать книгу можно с большим интересам. (но, замечу в скобках, если такие взгляды действительно были распространены, Европа вполне заслужила то, что получила в двадцатом веке). О природе в книге как-то душевнее и искреннее, чем о людях, картины природы разных стран описываются ярко и зримо.

  О Сибири читать было намного интереснее, чем о заграничной части путешествия – здесь пренебрежительные и покровительственные интонации почти пропадают, и остаются описания жизни и быта местного населения, уклада, одежды, всего того, что в первую очередь интересно для меня в записках о путешествии.

  Книга оказалась не совсем тем, что я ожидала, но как свидетельство образа мыслей определённой эпохи (экспедиция, о которой идёт речь, состоялась в 1852-1853 годах) она очень интересна.

  11

  103