Рецензия на книгу

• 

  Zatv5 февраля 2013 г.

  Только после третьего романа - «Защита Лужина», опубликованного в 1929-1930 гг. в престижных «Современных записках», начинается широкая известность Вл.Набокова. Писатель объявляется литературной надеждой русской эмиграции, а сразу же после публикации разворачивается бурная дискуссия, тон которой задают Вл.Ходасевич и Г.Адамович, впрочем, упрекавшие автора в отходе от традиций русского искусства. Стоит также упомянуть, что выражения «защита от Лужина», «защита против Лужина» становятся расхожими в кругу шахматистов, говоря об опасности безумия, подстерегающего гениев.
  
  Для тех, кто не читал, краткое содержание.
  Замкнутый в себе подросток, сторонящийся своих сверстников, сын популярного детского писателя узнает о существовании шахмат и с невиданным упорством быстро осваивает игру. Постепенно увлечение превращается в профессиональное занятие. Лужин вместе со своим антрепренером колесит по всей Европе с турнира на турнир, пока тот не бросает его ради нового увлечения кино. Роман как бы разделен на две половины. В одной мы видим детство Лужина-младшего, его отношения с родителями и сверстниками, а в другой – сорокалетнего обрюзгшего мужчину, приехавшего в немецкий санаторий готовиться к новому турниру. Именно в санатории он встречает свою будущую жену – единственную дочь русских эмигрантов, которая всячески пытается излечить Лужина от пагубной страсти к древней игре, но, увы, не преуспевает в этом.
  
  Роман Набокова за прошедшие 80 лет изучен вдоль и поперек. Дотошные исследователи нашли каждому герою своего прототипа, подставляя на место Лужина то С.Г.Тартаковера, известного шахматиста и литератора, то Лионеля Казерицкого, закончившего жизнь в сумасшедшем доме, то Акиба Рубинштейна – одного из сильнейших шахматистов начала XX века, также страдавшего психическим расстройством. При этом, как бы забывая слова автора, которые он все время повторял: «Мой Лужин – чистейший плод воображения».
  Не обойдены вниманием и параллели между развивающимся действием и движением фигур по шахматной доске. Увидеть в стекле, разбитом Лужиным на последних страницах романа, ассоциации с белым полем на h7, или утверждать, что «тусклый свет» в описании двора позаимствован именно из знаменитого стихотворения Блока, могут, наверное, только филологи. (Если уж кому-то и приписывать выстраивание повествования по шахматной партии, так это, скорее, Кэрроллу во второй «Алисе…»).
  Я не собираюсь повторять все эти, на мой взгляд, благоглупости, и постараюсь посмотреть на роман, как бы, со стороны.

  Дальше...

  Почему-то все рецензенты сходятся во мнении, что болезнь Лужина развилась вследствие чрезмерного увлечения шахматной игрой. При этом, как-то, принимается за должное его отнюдь не естественное поведение в детстве - замкнутость, неумение вступить даже в поверхностный разговор с родителями, и прямо-таки маниакальная страсть, с которой он ринулся осваивать игру, еще вчера имея о ней всего лишь поверхностное представление. Все это, на мой взгляд, явно свидетельствует об аутизме, серьезном психическом расстройстве. Расстройстве, не распознанном в детстве, и только все более усиливающемся от чрезмерных нагрузок на мозг. Достаточно вспомнить «Человека дождя», чтобы представить симптомы этого заболевания - множественные ничем не объяснимые фобии, отрывистая речь, сверхвычислительные способности.
  Причем, Набоков и не скрывает заболевания своего героя, всякий раз демонстрируя его через несвязные фразы, резкие перепады настроения, многочасовые погружения в себя и прочее.
  Еще в детские годы Лужин бросает школу только из-за возможных насмешек одноклассников по поводу публикации его фотографии в шахматном журнале. Или, например, его разговор с отцом невесты по поводу свадьбы, в котором тот имел неосторожность коснуться темы шахмат.
  «Я, между прочим, всегда интересовался, нет ли в шахматной игре такого хода, благодаря которому всегда выиграешь. Я не знаю, понимаете ли вы меня, но я хочу сказать... простите, ваше имя-отчество?» - «Нет, я понимаю, - сказал Лужин, прилежно пораздумав. - Мы имеем ходы тихие и ходы сильные. Сильный ход...» «Так, так, вот оно что», - закивал господин. «Сильный ход, это который, - громко и радостно продолжал Лужин, - который сразу дает нам несомненное преимущество. Двойной шах, примерно, со взятием фигуры тяжелого веса или пешка возводится в степень ферзя. И так далее. И так далее. А тихий ход...» «Так, так, - сказал господин. - Сколько же дней приблизительно будет продолжаться состязание?» «Тихий ход это значит подвох, подкоп, компликация, - стараясь быть любезным и сам входя во вкус, говорил Лужин. - Возьмем какое-нибудь положение. Белые...» Он задумался, глядя на пепельницу. «К сожалению, - нервно сказал господин, - я в шахматах ничего не смыслю. Я только вас спрашивал... Но это пустяк, пустяк. Мы сейчас пройдем в столовую. Что, душенька, чай готов?» «Да! - воскликнул Лужин. - Мы просто возьмем положение, на котором сегодня был прерван эндшпиль. Белые: король сэ-три, ладья а-один, конь дэ-пять, пешки бэ-три, сэ-четыре. Черные же...»
  И далее в таком же духе.
  И, наконец, прямая подсказка – отсыл к сумасшедшим открыткам Ницше, которые тот разослал в момент своего помутнения девятнадцати известным европейским особам.
  Сравните письмо, напечатанное Лужиным в качестве пробы пишущей машинки и отправленное по случайному адресу:
  

  
  «Вы требуетесь по обвинению в убийстве. Сегодня 27 ноября. Убийство и поджог. Здравствуйте, милостивая государыня! Теперь, когда ты нужен, восклицательный знак, где ты? Тело найдено. Милостивая государыня!! Сегодня придет полиция!!!» Лужин перечел это несколько раз и, вставив обратно лист, подписал довольно криво, мучительно ища букв: «Аббат Бузони».

  
  И письмо Ницше:
  «Паулю Дёйссену в Берлин. Турин 4 января 1889 года. – После того, как безоговорочно выяснилось, что я самолично сотворил мир, в мировом плане предусмотренным оказывается и друг Пауль; ему надлежит, вместе с господином Катюлем Мендесом, быть одним из моих великих сатиров и праздничных зверей. Подпись: Дионис».
  
  В романе есть еще один интересный герой – жена Лужина. Что заставило эту женщину, дочь богатых родителей спасать абсолютно безнадежного с точки зрения обыденной, повседневной жизни человека, остается загадкой. В ее судьбе, по крайней мере, описанной в романе, не было особых надломов и потрясений. И даже революция в ее памяти запечатлелась только в виде прихрамывающего комиссара, откомандированного в женское училище читать курс новых социальных отношений.
  Наверное, ничем иным, как эффектом «павлиньего хвоста» это не объяснишь. (Поясню, самки павлинов выбирают самцов с огромными хвостами, хотя те быстро становятся добычей хищников). Известность избранника влечет многих женщин как мотыльков к лампе. Влечет даже тогда, когда нет никакой надежды.
  

  
  Так сидел Лужин, не шевелясь, и блестели стеклянные вазочки с конфетами; и какая-то ложечка застыла на скатерти, далеко от всякого прибора, и в полной неприкосновенности почему-то остался маленький, не прельщавший взгляда, но очень, очень вкусный пирог. «Что же это такое, - думала Лужина, глядя на мужа, - Господи, что же это такое?» И она почувствовала бессилие, безнадежность, мутную тоску, словно взялась за дело, слишком для нее трудное. И все пропадало зря, как этот пирог, все пропадало зря, - незачем было стараться, придумывать развлечения, созывать занятных гостей. Она попробовала представить себе, как вот этого, опять слепого, опять хмурого, Лужина станет возить по Ривьере, и всего только и увидела: Лужин сидит в номере гостиницы, уставившись в пол. С неприятным чувством, что подглядывает сквозь замочную скважину судьбы, она на миг нагнулась и увидела будущее, - десять, двадцать, тридцать лет, - и все было то же самое, никакой перемены, все тот же хмурый, согбенный Лужин, и молчание, и безнадежность.

  
  (Почему-то сразу же вспомнились еще «Игры разума»).
  
  Набоков с присущим ему мастерством так подробно описывает погружение в сумасшествие, что помятуя психическое расстройство Яковлева после исполнения роли князя Мышкина в фильме по роману Достоевского, сразу же захотелось заглянуть в биографию писателя, посмотреть, как он сам выдержал такое «погружение». И наверное, В.В. сильно повезло, что рядом с ним находилась его верная спутница Вера Слоним, да и тяготы эмигрантского быта не давали возможности расслабиться.

  Тяжелый, затягивающий в себя роман (при внимательном прочтении, конечно). Но, тем не менее, экранизированный в 2000 году Marleen Gorris с Джоном Туртурром и Эмили Уотсон в главных ролях.

  21

  189