Рецензия на книгу

• 

  winpoo17 июня 2021 г.

  «Атомистический роман из носящихся в пустоте начал» повседневности

  Я совсем не знаю современной болгарской литературы и даже не припомню, когда в последний раз держала в руках български роман. Наверное, со времен «Барьера» такого и вовсе не было. Но, начав читать, я вообще даже не думала о чем-то болгарском, потому что аннотация сулила нечто необычное и уж точно внегеографическое.

  От чтения экспериментальных романов ждёшь либо восторгов, либо разочарования. Здесь не было ни того, ни другого, но для меня это оказалось читательским событием. Стараясь следовать за авторской попыткой схватить вялотекущую, на грани депрессивности феноменологию героя за хвост (примерно так же, как Мюнхгаузен тащил себя за волосы из болота), я внезапно почувствовала, что растворилась в ней, обнаружив себя где-то глубоко внутри чужих мыслечувствований. Мне даже почудилось, что на какое-то время я стала немного Георги Господиновым, но все это было вполне органично, естественно. При том, что содержание романа само по себе меня мало вдохновило, а похожие на эпатажное бумагомарание туалетно-мушиные эскапады временами даже заставляли поморщиться, я оказалась во власти своеобразного филологического обаяния книги.

  Прочитала за вечер. Там, собственно, и читать нечего, если подойти к книге привычным образом: герой, переживающий развод с женой, утопает в собственных рефлексиях. Это все. Сюжет невелик и небогат. Важно другое: для переживания простого события повседневности герой ищет (и находит!) обогащающие, меняющие и даже извращающие его смысл контексты. Зачем? А просто из осколков разрушившейся жизни он пытается построить свой новый мир. По сути очень терапевтично, ведь из чего вообще его можно строить, как не из своего же опыта, воплощенного в словах? Да и по содержанию все довольно житейски, а потому в читательское сердце без всякого сопротивления входят Анаксагор и Демокрит, Линней со своими систематизациями, Библия мух, история клозетов, 186 шоколадок, перетянутое проволокой старое кресло-качалка, утраченные сны, детские удовольствия (от 0 до 2-х, от 2-х до 8-ми и так до взрослости, когда простые радости жизни вдруг куда-то испаряются), кошки, забавно-непонятные эпиграфы. Общее впечатление, что ты сидишь у кучи собственного хлама и пытаешься что-то в ней переупорядочить. Это весьма своеобразное ощущение: щемящее, горестное и одновременно смешное и почему-то зыбкое, ненадежное.

  Роман ассоциативен и неустойчив: в нем все время что-то возникает и исчезает, не найдя завершения. Это все тот же поток, но спущенный в плоскость житейской повседневности. Отпустив мысли на волю, герой ловит отзвуки самого себя и пытается через резонанс или эхо расслышать что-то важное, найти убежище, приют в словах, спрятаться в тексте от невзгод, пересидеть в нем жизненный шторм. Но и внутри текста он все равно мечется: текст же состоит из одних начал, а ему, по всей видимости, нужны окончания, потому что только конечность придает жизненным фрагментам смысл! Видимо, поэтому житейская рваность жизни воплощается в разорванности текста: сознание пытается зацепиться за вещи, за маленькие предметы (как в кинематографе Феллини). Но у читателя есть возможность выстроить собственную связность, и это делает чтение интересным трипом.

  32

  831