Рецензия на книгу
Солярис
Станислав Лем
Pier18 ноября 2012 г.(Конечно лучше читать в контексте самого романа. Однако сами по себе они завораживают своим реализмом и присутствием в жизни каждого человека чего-то незримого, непонятного, необъятного, огромного и очень важного. Того, что человек никогда не сможет узнать и понять. Чего-то,что вызывает вселенскую тоску в душе каждого….)
…Когда я думаю об этом теперь, мне представляется, что неуверенность, неустойчивость,предчувствие грозящего землетрясения были вызваны пронизывающим всю Станцию присутствием, которое ничем иным себя не обнаруживало. Хотя, возможно, на присутствие указывало кое-что еще, а именно сны. Ни раньше, ни потом – никогда у меня не было таких видений, поэтому я решил записывать их. Благодаря записям, теперь я могу попытаться рассказать о своих снах, но рассказ мой будет отрывочными лишенным непередаваемого разнообразия видений. Каким-то непостижимым образом в пространстве, лишенном неба, земли, пола, потолка, стен, я, не то скорчившийся, не то связанный, оказывался в некоей чуждой мне субстанции, врастал в неживую, неподвижную, бесформенную глыбу, а может, я сам становился глыбой, тела у меня не было,меня окружали едва различимые розовые пятна, плававшие в среде, которая по оптическим свойствам отличалась от воздуха: только на очень близком расстоянии вещи приобретали отчетливые – даже слишком отчетливые, неестественно отчетливые – очертания. Вообще в моих снах окружающее было гораздо более конкретным и материальным, чем наяву. Просыпаясь, я испытывал странное чувство: реальностью, подлинной реальностью было сновидение,а то, что я видел, открыв глаза, - лишь ее смутной тенью.
Таково было начало, тот клубочек, из которого разматывалась нить сновидений. Вокруг меня что-то ждало разрешения, моего внутреннего согласия, а я ощущал – что-то во мне ощущало – я не должен поддаваться непонятному искушению, ведь, чем больше соблазн, тем страшнее конец. Собственно, я не знал этого. Если бы я знал, то боялся бы, а страха я не испытывал. Я ждал. Из розового тумана вокруг меня рождалось первое прикосновение, я, неподвижный, как колода, увязший в поглощавшей меня массе, не мог ни отодвинуться, ни пошевельнуться, а то ощупывало мою тюрьму незрячими и одновременно видящими прикосновениями и становилось созидающей меня дланью. До этой минуты я был слеп, и вот я начинаю видеть: под пальцами, ощупывающими мое лицо, рождаются из ничего мои губы,щеки, и, по мере того как это разделенное на бесконечно малые доли прикосновение расширяется, у меня появляются и лицо, и дышащая грудь, вызванные из небытия этим актом созидания – взаимным, ибо и я, созидаемый, созидаю, - и возникает лицо, которого я никогда в жизни не видел, чужое и знакомое, я пытаюсь заглянуть ему в глаза, но не могу – все пропорции искажены, нет никаких направлений, просто в молитвенном молчании мы открываем дуг друга и становимся друг другом. И вот я уже стал самим собой, но возведенным в степень бесконечности, а то второе существо – женщина? – застыло вместе со мной. В нас бьется один пульс, мы – единое целое, и вот в эту замедленную сцену, вне которой ничего не существует и не может существовать, закрадывается нечто необыкновенно жестокое,невозможное, противоестественное. Прикосновение создавшее нас и золотым покровом окутавшее наши тел, превращается в мириады беспощадных жал. Тела наши, нагие и белые, расплываются, чернеют, покрываются полчищами червей… И вот уже я становлюсь – мы становимся – я становлюсь блестящим, свивающимся и расплетающимся вновь, лихорадочно извивающимся клубком, не кончающимся, нескончаемым; и в этой бесконечности я сам бесконечный, вою без единого звука, моля о конце, и вдругкак раз в это время разбегаюсь сразу, во все стороны, и во мне растет страдание, во сто крат более сильное, чем наяву, сосредоточенное где-то в черных и багряных далях, страдание, то твердое как скала, то пылающее огнем иного солнца и иных миров.
Это самый простой из снов, остальные рассказать я не сумею – ужас, пережитый в них,нельзя сравнить ни с чем на свете. Во сне я ничего не знал о существовании Хэри, дневные впечатления и переживания вообще не отражались в моих сновидениях.
Были и другие сны, когда в застывшей, мертвой темноте я чувствовал себя объектом кропотливых, неторопливых исследований, без каких-либо известных нам инструментов; это было проникновение, раздробление, растворение, вплоть до абсолютного исчезновения, а за всем эти – за молчанием, за постепенным уничтожением – стоял страх: наутро при одном воспоминании о нем сердце начинало колотиться.745