Отзывы о книге Мещане
Landnamabok21 марта 2021И прочие Чевенгуры…/Туше
Часы, годы мышечного пуританизма: Бегушеву в «Мещанах» мерещилось, что он эдаким Улиссом через море житейской суеты проплывает. Кабы старость моя была явью… Путешествую я по аиду, мимо строя Харонов с вёслами, уключинами, но без лодок и не замечаю того, что один из них прислушивается к моему пульсу, сердцебиению (Янсутский – мурашки не состоявшихся крыльев), снимаю деревянный башмак, левый, ведь именно из левого деревянного башмака делается шведская «башмачная» скрипка – трескофиоль, сажусь. Знаю, за ушами?, на шее?, раскрываются жабры, я – Ихтиандр? Вдруг – тундра, я ж вроде сидел… Зацокало что-то… - всего лишь громоподобные каблучки, не-копытца. Воют церберы где-то вдали, легионы церберов. Это Незнакомка, это её церберы предвосхищали. Незнакомка сажает меня на плечо. Сижу. Плачет. Смеётся. Выдыхает меня пониманием, ромашковыми лепестками, лебедиными песнями – какой одоспешенный и весёлый дух!
Роман читался в городе Гюго Тургеневу и в нём есть «голограммы» Эсмеральды, Гавроша и Квазимодо. В целом среда «Мещан» - аллюзия на зыбкую явь романа «Идиот». Если у этих двух романов поменять местами заглавия, а авторов оставить – романы обогатятся взаимопроникновенностью. Татьяне Марковне снилась щепка на снегу. Но «Мещанам» сны не снятся, они грезят явью – явью Гринёва и Хлестакова. О! Печорина. Опять это «о». Уже было – дважды по трижды. Или другие герои Кнута Гамсуна, а может и Августа Стриндберга. Это правда, горько, что нет памятников Бегушеву и Тюменеву (когда тот лечил затрещинами будущих «мещанчиков» и «мещаночек»).
Граф Хвостиков… Граф… Хвостиков. Милый, лёгкий как трепетание кончика носа влюбляющейся нимфетки, мещанин, мучающийся аристократичностью, воркующий с ней. Может змий? Зелёный, красный как-то чересчур. Хвостиков не ревнив, не завистлив, он ретивец о мещанском, так же как и мещанское ретиво к нему… Иоанн Златоуст вряд ли листал «мещан», но – шелест страниц тот же. Только богослов – Иоанн и мещанин – Хвостиков, как сораспинаемый и сораспинающий. Дело, гедонизм, жизнь – лишь здесь попадаешь в своё «я».
С.Д. Кржижановский в «Клубе убийц букв» рассказывает о писателях, которые «убивают» печатную литературу тем, что зачитывая свои гениальные произведения, навсегда оставляют их в замыслах – убивают буквы. И не возникает вопроса к героям – а возможно ли убить буквы? Возможно. И это доказывают «мещане», обессмысливающие слова, патетику, целые предложения, крылатые фразы, вот так, исподтишка, ударом в шею. В романе – камерная и локальная энтропия общества выглядит эдаким апофеозом ненастоящего настоящего, стоящего ненастоящего, обесцененного стоящего. Жить хорошо, чтобы хорошо жить, не мешая другим, чтобы они не мешали тебе. Не сытость, а пресыщенность, тающая с закатом солнца, закатом солнца же и сжигаемая (сам Дмитрий Иванович Писарев считал гениальными образами фразёров Писемского), как свет в оконце, конце тоннеля и от тусклой лучины – не отмахнёшься, не яркий, а не затушишь, он, этот свет, так и будет тихо тлеть… века, тысячелетия, в метаморфозах доходя и до прочих –онимов.
Рискнуть обнять марфинской обнимашкой и масонским поцелуем-навылет сделать контрольный в голову? Вот этих вот, из цирка уродов - мещанчиков с их мещаночками? Флаг.в.ру. И нет жалости к этим амурчикам и амфитриончикам безумия, ибо это мы сами нарисованы, наш портрет – вон я. Ну, не знаю… Символ узаконенного беззакония, нормальности аномального – джеклондонский фетиш правоты сильного. А нет стремления истины к жизни - здесь нет взаимосвязи, нет понимания, котлеты – отдельно, мухи – отдельно. Вот и госпожа Олухова. Нет, Мерова. Да нет же – незримый образ идеальной, рано умершей жены Бегушева… Парадиз-а-ля-фам. Эдакие ангелоподобные Коломбины Боккаччо, взбаламученные моря в водоворотах, пыльные тюфяки забытых чуланов, скорбные комики потешных неймов. Переклички романа с «Венерой в мехах» Мазоха не заметил, но это не значит, что её нет. И если никто не называет Писемского Мазохом русской литературы, это тоже ничего особо не значит…
Всегда раздражало «сквернословие» Писемского, его желание крепким словом пройтись по нелицеприятным представителям действительности. Теперь понял. Не участвовать в делах тьмы. Водораздел. Черта. И то светлое прошлое, которое постоянно вспоминает Писемский в своих романах этот «потерянный рай», которого никогда не было… или? И отразится немота Кржижановского многословием персонажей Писемского (отразится опустошённость и одиночество Бегушева иномирностью и обречённостью возвращения Мюнхгаузена – не Распэ, не Горина даже - Кржижановского) и невозможностью всякообразных онимов и неймов устояться, встать в великое стояние на реке, где народ, обесцененности, светло окатив смехом понимания.
И о самом светлом персонаже – Аделаиде Ивановне, сестрице Бегушева (ох, где-то писалось уже, что не хватает нам памятников бабушкам русской литературы…). Многое в её душе расшатано. И непрактичность эта и непонимание людей, но этот свет очей надмирный (позитив Аделаиды Ивановны!). И правда, если есть в мире смысл и Бог, то он живёт в сердцах и глазах таких сестриц (весталки, жрицы богини весны)?
Каждый персонаж «Мещан» - самоед, он самосъедается изнутри, пустотой, опустошённости личной или общественной. Писемский убивает в последних строках романа всех своих положительных персонажей – это ли не смысл? Это ли не символ? Москва-кошелёк покупает своих москвичей, заливает нежные бабочкины крылья душ денежными потоками и встают на каблуки сердца все метущиеся и падают с высоты. Бред старика как Петербург в светлый солнечный день… Лёгкие щеночки-облака трутся о ноги редких прохожих. Дождь, конечно - грибной. Среди бархата трав в бензиновой луже отражается неверное солнце. Москва.
К портрету Писемского. Репин, конечно.
В нём Совесть сделалась пороком, Мещане и масоны завсегда…таи Таят непонимание, упрёком, Как старые трамваи для ГАИ… Не-И. Анненский
31 понравилось736
Комментарии 63
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
И всё же спешу поздравить Вас (и Ваших замечательных единомышленников) с юбилеем Кумира.
Ох, джентльмены, читаю вас и... Стою на горле «мостиком», обеими ногами, дабы не сдуть случайно одуванчикам их золотые нимбы...
Интересные, конечно, у нас тут галактики... Беспокойные... )
С уважением, EZ
ПОСТМОД-ЕРНИЧЕСКОЕ
…Путешествую я по Аиду, мимо строя харонов с вёслами, уключинами, но без лодок, и не замечаю того, что один из них с надеждой прислушивается к моему аритмичному пульсу, сбитому сердцебиению… И уже не отмахнёшься от того света из-за Стикса – света в конце тоннеля, в оконце, от тусклой лучины – неяркого света в будке привратника, который не затушить и который так и будет тихо тлеть… века… тысячелетия… И всегда, до скончания мира, редкий подходящий сюда для переправы окажется тем, кто когда-либо листал «Мещан», но шелест страниц жизни всех подходящих всегда был шелестом этих страниц, которые они так и не пролистали и не узнали своё будущее…Отличная, красивая рецензия. Одновременно как бы постмодернистская, если я правильно использовал это слово. Если неправильно – прошу подставить правильное (не всё у меня в ладах у языком, а разбираться в отдельных случаях неохота, да и надо оставлять области незнаемого, ибо полное знание наполняет душу окончательной печалью). Это фразеологически прекрасная рецензия, но лично мне, маленькой птичке, гнездящейся в серых береговых утёсах и сливающейся с ними своим невзрачным оперением, непонятная, поскольку ни ту (про достобесов), ни другую (про писмещан) книгу не читал, шелеста листаемых страниц не слышал, а потому тонкие флюиды значений и конгениальные аллюзии не улавливаю, даже если нахохлюсь изо всех сил и замру на кромке камня над взмывающими кверху брызгами волн глубинного смысла…
…И нет жалости к этим амурчикам и амфитриончикам безумия, ибо это мы сами нарисованы, наш портрет – вон я, вечно вовлечённый в камерную и локальную энтропию общества, которая выглядит эдаким апофеозом ненастоящего настоящего, стóящего ненастоящего, обесцененного стóящего. Это их – это нас – покупает Москва-кошелёк, заливает нежные бабочкины крылья души финансовыми потоками по льготной ипотечной ставке… чтобы потом нам, мятущимся, встать на каблуки сердца и упасть с высоты простертой длани Церетели под головой Петра… тело которого лежит на дне Невы и бредит рябью волн в светлый солнечный день. И то же самое солнце в тот же самый миг сквозь лёгкую шёрстку щеночков-облаков трётся своими лучами о ноги редких прохожих москвичей, шлёпающих своими башмаками по бархату трав и бензиновым лужам…Ну и ладно. Для наслаждения предметом искусства нужно прежде всего чувство, а не понимание. Чувства есть. В светлый тихий вечер они подымают птичку высоко над морской лазурью, над золотыми лучами заходящего солнца и заставляют петь в виду белеющего вдали паруса, который идет под мотором к колоссальным колоннам Родоса и гонит перед собой неподвижный воздух. Колонны выходят из воды рукотворными скалами, лишённые своего туловища, разобранного на новые пирамиды… В этой недвижной вечерней тишине, дрожащей от отдалённого тарахтения мотора, птичкин клюв наконец-то ухватит все цепочки слов и смыслов, образующие два памятника нашей словесности, и проглотит их, как питательных червяков…
… зелёные змии; ангелоподобные коломбины; самоеды, самосъедающие себя изнутри до иссушающей пустоты и смерти на последних строках; скорбные комки потешных нейронов; многословие дел тьмы; мазохисты русской литературы; взбаламученные моря в мещанских водоворотах; пыльные тюфяки забитых тысячью душ чуланов; обречённый на возвращение цирк мещанчиков на ходулях и мещаночек на трапециях; мурашки несостоявшихся крыльев; трепетание кончика носа влюбляющейся в масонов нимфетки с солёными губами, ожидающими поцелуя навылет; пресыщенность вместо сытости, уходящая каждый вечер под землю, чтобы плыть ночной ладьёй Ра к утреннему возрождению на противоположной кромке моря; грибной дождь…И однажды новая пирамида упадет на зыбкое равновесие камней лайвлибовского стоунхенджа…. И тогда фигура Командора Смысла властной поступью догонит убегающего по береговым утёсам Евгения, зажмёт его в доступной только с моря бухточке, прикрытой от адриатических вод скалами Трёх Сестёр, приложит к его дряблому мышечному бедру шприц с вакциной от беспамятства и незнания и пустит по его аксонам микророботов смысла, которые добегут до нейронов, чтобы переконфигурировать то незнаемое, что мы называем невежеством и что на самом деле есть скрытое знание… Тогда и только тогда часы и годы мозгового пуританизма сменятся весенним оживлением всепонимания и пошлют в рост морзянку: сейчас – ты – знаешь – всё!
Флаг.в.ру.Андриян, замечательная рецензия и наконец-то явившая загадочный жанр «Переделка». И вот всё встало на свои места, открыло своё гюльчатайское личико, засияло фаросским маяком впереди, призывая к себе чёлны, беспорядочно бороздящие океан рецензий…
В семантическом плане мне почти ничего не понятно, точнее, непонятно всё, но в техническом плане – вполне, а поскольку движение мастера должно быть многократно повторено учениками, я выразил своё непонимание в нижеследующем комменте, который в нарушение установленных мастером правил повторяет комментируемый жанр, но это произошло после захода весеннего солнца, когда невозможно противиться духам, приходящим со стороны Средиземного моря…
Любопытная и густая рецензия. Ложечку опустить - будет держаться. Спасибо за благодарность.
Ох, черт!..... Черт, как оборотная сторона, нутро и земная ипостась того, кто не вышел к Гагарину...
Если бы надо было закрыть LiveLib - это надо было бы сделать сегодня, возложив на него - пирамидой Хеопса, нуреевским мозаичным ковром, «выпадками» торнадо - этот Ваш текст. Повезло юбиляру. Как, возможно, еще никому не везло, тем более в его возрасте. С Читателем. Который, один, заменил (отменил?) поколения, перешагнул их, колоссом Родосским, и мощной, уставшей, подрагивающей, незримо, от колоссального, то есть, только колоссу известного, напряжения рукой выдернул из-под ног, из моря между ступнями, чей-то начавший оседать чуб...
Слава Писемскому только за то, что - своим собранием сочинений - он напряг эту руку и ступни. Тот, кого никогда не было, теперь есть - там, где он не стоял, но где его представляли. И лучшие яхты мира, стремясь на ночлег под стены госпитальеров, отныне и правда проходят между его ступней...
BRAVO.
Потрясена, EZ