Рецензия на книгу

• 

  Notburga20 сентября 2012 г.

  В этом сборнике великое множество галлюциноподобных образов, обилие несуразных поворотов сюжета, а викторианскому колориту отведено совсем небольшое место.

  В повести "Виктория", на мой взгляд, автор попытался совместить несовместимое. Интерес к пикантной истории о том, как самку тритона, превращённую в человекообразное существо по методу профессора Преображенского, помещают в элитный бордель, а затем подменяют ей таинственно исчезнувшую будущую королеву Викторию, меркнет после краткого эпизода из жизни несчастной девочки-цветочницы:
  

  
  – Где Лайза?
  – Да на своем тюфяке нюни распускает.
  – Почему она сегодня осталась дома?
  – Так цветами ж она ничего не зарабатывала, а потому я решил впредь посылать ее калекой.
  – Калекой?… – Леди Корнуолл бросилась к тюфяку и подняла на руки бесчувственную девочку.
  Новехонькую культю левого запястья Лайзы обматывали окровавленные тряпки.

  
  Лондонские улицы утопают в отбросах и помоях, зловонная вода из Темзы подаётся в особняки (так как новые решётки в трубах "ничего, кроме крысы, не засасывают"), шестилетних девочек отправляют работать в мастерские, как взрослых, а бандерша может хладнокровно изуродовать кислотой не угодившую ей проститутку. А кто там сидит в Букингемском дворце в ожидании коронации - королева Виктория или самка тритона - не имеет значения.

  Повесть "Готтентоты" с лихо закрученном сюжетом и многочисленными аллюзиями на Марка Твена и Лавкрафта получилась более бесшабашной. Даже сами герои порой удивляются тому, как развиваются события:
  

  
  Голова у Агассиса пошла кругом.
  – Позвольте, я подытожу ваш рассказ. Некоего готтентотского колдуна, владеющего магической реликвией, которая должна быть активирована где-то на моей второй родине, преследуют польско-ирландский террорист и средневековый крестоносец. И всех их мы должны перехитрить, чтобы первыми завладеть реликвией.

  
  Действие в повести развивается стремительно, увлекательно и бредово. И всё бы ничего, если бы не карикатурность персонажей. Вот тщеславный швейцарский учёный-натуралист Луи Агассис. Он бросил свою умирающую жену и уехал в Америку делать научную карьеру. В свободное время развлекается с хорошенькой горничной. А ещё не выносит негров и считает их низшими существами. А вот обаятельная готтентотка Дотти - большая умница, знает несколько европейских языков, умеет читать и писать, борется против рабства, защищает права женщин, а если кого-то требуется спасти - это делает именно она. И всё бы ничего, если бы герои книги не были такими картонными. В итоге повесть превращается в своего рода юмористический комикс в защиту прав негров, разве что без картинок.

  Повесть "Уолт и Эмили" сильно отличается от предыдущих произведений своим языком. Позволю процитировать только половину первого предложения:
  

  
  Утром 1 мая 1860 года мисс Эмили Дикинсон, Красавица Амхерста по ее собственному наименованию, проснулась, ощущая себя непостижимо встревоженной и настолько удрученной ночными фантомами, несказанностью оставленного ими осадка непонятных предчувствий, что, тихо покинув широкую кровать под пологом, чтобы не разбудить Карло, который все еще по-собачьи похрапывал в ногах кровати, она в белой ночной рубашке босиком прошлепала по камышовой циновке своей оклеенной цветастыми обоями спальни к своему столику вишневого дерева (со сторонами всего в восемнадцать дюймов, но легко вмещающего Всю Вселенную), за которым она ежедневно боролась со своими ранимыми и экстатическими стихами, и, даже не помедлив, чтобы сесть, написала следующие строки:
  Смерть! Приходит смерть в ночи!
  Света кто пошлет лучи,
  Чтобы видеть я могла,
  Путь свой в вечные снега?

  
  В сущности это история с мистическим уклоном о романе бездарной поэтессы, но при этом романтичной старой девы, увлечённой поэзией, и скандального поэта Уолта Уитмена. Двойственная мораль викторианского общества, эпатаж того времени, увлечение мистикой и шарлатанство - всё это присутствует в повествовании, но в этой повести главным для меня стали образы.

  
  Менее чем в шести шагах от бивака овал травы пришел в движение.
  Словно почва забурлила под действием ста тысяч извивающихся земляных червей. Земля лопалась и бугрилась.
  И сама трава поддалась этому феномену. Каждый стебель, казалось, обладал собственной волей, приплясывал и переплетался с соседними, будто щупальца каракатицы. <...> Теперь трава слипалась! Обретала форму и плотность, отдельные стебли утрачивали индивидуальность, вырастали и сплетались в бесшовную ткань.
  И эта ткань, зеленая, как сукно бильярдного стола, облекала невидимый каркас скелета и вскоре обрела глянец зеленой плоти – и форму абсолютно нагого ребенка мужского пола!
  Трансформация травы завершилась, дитя лежало на спине и дышало, его глазки были закрыты. Младенец растительности.
  Никто не издал ни возгласа, не выразил изумления, пока не заговорил Уолт:
  – Трава прерии разделяется, выдыхая свой особый запах. Я требую от нее духовного соответствия. Я требую, чтобы стебли вздымались в словах, в делах, в бытии и собственной походкой шли…
  Когда Уолт постепенно умолк, зеленый ребенок открыл глаза и посмотрел вверх в небо с тихим удивлением.

  
  Души умерших - дети травы, забывающие о земной жизни и влекомые к бескрайнему Морю, - картина, достойная кисти Рене Магритта.

  А все эти земные чувства - страсть, ревность, зависть - и увлечения потусторонним, то, что было с героями до встречи с этим миром и что будет после, лишено смысла. "Всё проходит, и это пройдёт".

  7 понравилось

  91