Рецензия на книгу

• 

  PavelMozhejko

  4 февраля 2021

  «Друг мой, друг мой,
  Я очень и очень болен.
  Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
  То ли ветер свистит
  Над пустым и безлюдным полем,
  То ль, как рощу в сентябрь,
  Осыпает мозги алкоголь».
  (Сергей Есенин «Черный человек»)
  
  

  
  «Я дожил до среднего возраста и уже сменил позу эмбриона на позу трупа. Теперь, ложась спать, я не укладываюсь на бок и не подтягиваю колени, защищая живот, и большой палец руки не касается губ. Я лежу на спине, руки чинно сложены на груди, точно у покойника, а лицо обращено вверх, к потолку.»
  

  Если умные мысли вытаптывают на голове лысину, то скверные мысли способны проделать в ней дыру. А скверные мысли неизменно приходят к любому мужчине, когда жизнь его начинает клонится к еще далекому, но уже намечающемуся закату. Что делать с выжигающим осознанием обесценивания своего опыта? Как пережить это? Как выплюнуть прочь, словно потухший окурок, гадкое ощущение, что «что-то случилось», случилось раз и навсегда?
  

  
  «Что-то и вправду со мной случилось, лишило меня уверенности и мужества, вселило в меня боязнь нового, боязнь всяких перемен и самый настоящий ужас перед всем неизвестным, что может произойти. Я не люблю все непредвиденное. <…> Мне чудится, будто кто-то из окружающих вскоре узнает что-то обо мне — и тут-то мне конец, хотя, что это за роковой секрет, ума не приложу.»

  Роман «Что-то случилось» издан в 1974 году через целых тринадцать лет после «Уловки-22», нашумевшего дебюта Джозефа Хеллера. Герой романа представитель типичного среднего класса США. Роберт Слокум - работник крупной фирмы, связанной со страхованием, где «все тратят, и никто не откладывает», белый воротничок около 50-ти лет от роду. Он занимает неплохую должность «у руководства» и занят на работе в основном флиртом с сотрудницами и борьбой за повышение путем интриг и сплетен. Слокум женат на довольно религиозной и красивой женщине, которая из-за безделья пристрастилась к алкоголю. У пары трое детей: почти совершеннолетняя дочь, девятилетний старший сын и еще совсем маленький, страдающий от аутизма, младший. Жизнь Слокума, несмотря на достойный заработок, однообразна и скучна до отвращения, того отвращения, которое он однажды осознал и попытался осмыслить…
  

  
  «У меня больные ноги. У меня совсем плохо с зубами и не сегодня-завтра придется вырвать их все. Будет больно. У меня несчастливая жена, которую надо содержать, и двое несчастливых детей, о которых надо заботиться. (Есть еще третий ребенок, умственно отсталый, это неизлечимо, он и не счастлив и не несчастлив, и я не знаю, что с ним будет после нашей смерти.) У меня под началом работают восемь несчастливых людей, и у каждого свои сложности и свои несчастливые семьи. На душе у меня тревожно, и я подавляю в себе истерию. На уме у меня политика, летние расовые беспорядки, наркотики, насилие и подростковый секс. Повсюду извращенцы и всякие маньяки, которые могут растлить или задушить любого из моих детей. На улицах моего города преступления. Впереди у меня старость. Мой мальчик, хотя ему только девять, неспокоен, потому что не знает, кем стать, когда вырастет. Моя дочь врет. На своих некрепких плечах я должен вынести упадок американской цивилизации и вину и несостоятельность правительства Соединенных Штатов. И оказывается, меня готовят на более высокую должность. И оказывается, — помоги мне, Боже! — я хочу ее занять.»

  Сложно не заметить некоторые общие черты в композиции романов «Уловка-22» и «Что-то случилось». Оба произведения основаны на повторении раздражающих главного героя ситуаций, избежать которых он не в состоянии: боевых вылетов в «уловке» и гнетущих мыслей в «что-то случилось». Оба сатирических произведения трагикомичны, причем юмор тут такого порядка, что вызывает не улыбку, а одновременно сочувствие к герою и желание дистанцироваться от него. Оба произведения в значительной степени автобиографичны, отображают опыт службы Хеллера в американских ВВС и пережитый им кризис. Оба произведения можно назвать «мужскими», а точнее «для мужчин». Оба произведения оставляют читателя в растерянности после прочтения.
  
  Эдвард Хоппер - Контора в маленьком городе (1953)
  По большому счету, «Что-то случилось» - это монолог «ненадежного рассказчика», полтысячи страниц самоистязаний главного героя, его бесконечно повторяющихся зыбких воспоминаний, рассуждений о работе, коллегах, семье, любовницах и жене, здоровье физическом и духовном, страхе, карьере и смысле существования. Бесконечное повторение одних и тех же коллизий, одних и тех же мыслей, одних и тех же выражений четко и однозначно передают тягучую монотонность жизни обывателя. Это же придает размышлениям Слокума некоторую псевдорелигиозность, ведь для молитв (просьб к Богу) повторение слов – традиция и правило. Но Боб Слокум вопрошает не Бога, он вопрошает себя: «Что со мной случилось? ЧТО случилось со мной?» Молитва – это не только просьба, это еще и жалоба, жалоба на неустроенность бытия, на несовершенство жизни. И повторение жалобы превращается в романе в неутихающий, глухой стон.
  Можно подумать, что роман написан о кризисе среднего возраста. Действительно, у главного героя «подходящий» возраст, что в данном случае не имеет никакого значения, потому что природа кризиса экзистенциальна, и прийти он может в любые годы. В какой-то момент времени у человека происходит переоценка своей жизни, испытание прожитого давлением: принятыми обязательствами, взятой ответственностью, задекларированными мечтами. Если искать самого беспристрастного и справедливого (равные права, обязанности и ответственность) судью, то никто не сравнится со Временем. И вот, оглядываясь назад, человек видит, что его жизнь если не пуста и бессмысленна, то в целом обычна, конечна и ничем не примечательна. Он настолько характерен и универсален, что не играет никакой роли ни его существование, ни его НЕсуществование. Успехи прошлого и устремления будущего обесцениваются трагедией этого понимания. Но время уже потрачено, как и силы, и возможности.
  

  
  «Врачи объясняли: мне не хватало отца. Будто я и сам этого не знал. (Теперь мне не хватает еще и моего мальчика. Он отдаляется от меня. Готовит уроки у себя в комнате, без моей помощи, и уже не рассказывает мне, что с ним случилось за день в школе. И я не знаю, счастливей он стал или несчастнее.) Ничего они мне не говорили такого, чего бы я и сам не знал. И ничем не могли помочь. Они говорили, я совершенно нормальный человек — ничего огорчительнее я в жизни своей не слыхал! Время и тщательное лечение могут это исправить. Они говорили, моей сексуальной жизни можно позавидовать. (Я и сам завидую.) Жаль только — все мы на этом сошлись, — что она больше не доставляет мне удовольствия.»

  После осознания наступившего экзистенциального кризиса возникает растерянность и желание «выпасть из ряда», стать отличимым, стать отличным от безликого большинства, обрести своё «Я». Сначала человек ищет что-то, что выделит его, в своем прошлом, лихорадочно перебирая свой жизненный опыт. Отсюда эти бесконечные повторения блуждающих «непричесанных мыслей». Но когда сортировка воспоминаний не дает должного результата, приходит время дерзкого импульсивного поступка, о котором потом, как правило, приходится жалеть всю оставшуюся жизнь. Словно барон Мюнхгаузен мы способны рывком вытянуть себя за волосы из болота рутины, но на твердую почву мы выберемся уже иными, хотя и почувствуем себя в чем-то лучше. Таким поступком стало случайное (?) удушение в объятиях Слокумом собственного сына, но об этом позже.
  Жизнь главного героя – это жизнь обычного мужчины, типичного представителя общества среди себе подобных. Ярко обрисовывают ее даже сами по себе названия глав: «У меня поджилки трясутся», «На службе», «Моя жена несчастна», «Моя дочь несчастна», «Моему сынишке приходится нелегко», «Это неправда», «Никуда от этого не денешься», «Мой мальчик перестал разговаривать со мной», «Никто не знает, что я сделал». Жизнь Боба Слокума распята ответственностью и обязательствами перед женой, детьми и коллегами. Но ни дома, ни на работе, ни в общении с женой, детьми или друзьями он не находит точки опоры, не находит своего «Я». И при этом он страшно боится оказаться ненужным. Вообще, страх оказаться лишним (а точнее «необязательным») пронизывает роман насквозь, каждый диалог и каждое воспоминание. Ведь если на тебя можно не обращать внимание, если твое отсутствие никто не заметит, то тебя как будто и не существует вовсе. Все усугубляется еще и тем, что этот страх отчуждения сопутствует откровенной неприязни между людьми. И коллеги, и жена, и дети часто не хотят видеть Слокума, но при этом опасаются, что это не разозлит его, а наоборот, порадует. И это все еще и взаимно. «Дом (достаток), семья (дети) и дерево (работа)» - три цели успешно прожитой жизни для мужчины, при кажущихся успехах выглядят жалкими фантомами при ближайшем рассмотрении и глубоком анализе.
  Работа Слокума настолько бессмысленна, что ее суть мы не узнаем вовсе, видя только то, как на рабочих местах плетутся интриги и разносятся сплетни.
  

  
  «У меня на службе есть пять человек, которых я боюсь. Каждый из этих пяти боится четверых (каждый — своих). Итого выходит двадцать, и каждый из этих двадцати боится шестерых, итого сто двадцать, которых опасается по крайней мере один человек. Каждый из этих ста двадцати боится остальных ста девятнадцати, и каждый из этих ста сорока пяти боится двенадцати, стоящих во главе, которые основали и создали Фирму, а теперь владеют и управляют ею.»

  Особо едкой выглядит сатира, выраженная в подборе фамилий коллег Слокума. Почти все они созвучны цветам (Ред, Уайт, Браун, Блэк и пр.), но при этом единообразны в своей сути.
  

  
  «Итак, Грин опасается меня, Уайт — Грина, Блэк — Уайта, Браун и Грин — Блэка, а мы с Грином и Энди Кейглом — Брауна, и все это чистая правда: ведь Гораций Уайт действительно боится разговаривать с Джеком Грином, а Джонни Браун, широкоплечий, практичный, жесткий и прямой, который подминает под себя всех вокруг, боится Лестера Блэка, который ему покровительствует. <…> В обычные рабочие дни я опасаюсь Грина, а Грин меня. Я опасаюсь Грина, потому что мой отдел — часть его отдела и Джек Грин — мой начальник; Грин опасается меня, потому что мой отдел больше работает на Торговый отдел, который важнее отдела Грина, и я куда ближе, чем он, к Энди Кейглу и другим работникам Торгового отдела.»

  Вообще, лаконичные схематичные конструкции взаимоотношений, то тут, то там встречающиеся в тексте, выглядят одновременно смешно и трагично:
  

  
  «В моем отделе шестеро сотрудников боятся меня и одна маленькая секретарша боится нас всех. Есть у меня еще один сотрудник, который не боится никого, даже меня, и я с радостью в два счета его уволил бы, но я сам его боюсь.»

  Говоря о коллегах, Слокум высмеивает бесцельное усердие, считая, что для истинного возвышения необходимо нечто большее, чем исполнительность.
  

  
  «Почти все, кто достигает верхов, люди необычайно трудолюбивые, даже если они больше ни на что не способны (а часто они и вправду ни на что не способны. Ха-ха).»

  Приземленность – характерная черта истинного обывателя, и Слокум на своем примере это доказывает:
  

  
  «Хорошо работающий пылесос для меня куда важнее атомной бомбы, и всем, кого я знаю, совершенно безразлично, что земля вертится вокруг солнца, а не наоборот, или луна — вокруг земли, хотя закономерность приливов и отливов, вероятно, не безразлична морякам и ловцам устриц, до кому какое до них дело? Грин для меня важнее самого Господа Бога. Как, в сущности, и Кейгл, и человек, которому я сдаю в чистку свою одежду, а слишком громко орущий транзистор для меня куда большая катастрофа, нежели следующее землетрясение в Мексике.»

  О двойственности отношения к счастью с точки зрения духовного и мирского прекрасно говорит эта цитата:
  

  
  «Нет у меня психиатра (наша Фирма не одобряет служащих, которые несчастливы), и наш семейный священник — принадлежность жены. (Он не одобряет людей, которые счастливы.)»

  Отношения в семье Слокумов акцентированны на том, чтобы не замечать друг друга.
  

  
  «Жена заняла слегка оборонительную позицию (от этого нам обоим легче). Дети, слава Богу, не накинулись на меня со своими жалобами и требованиями. Дочь у себя в комнате, висит на телефоне. Сын — у себя, смотрит телевизор. (Я слышу, звук включен на всю катушку.) Их мало трогает, что я пришел, что папочка дома, и я несколько задет их равнодушием. Собака обрадовалась бы мне куда больше. Прислуга как будто еще покорна, как оно и полагается, и никаким черным бунтом пока не пахнет. (Мы хорошо ей платим, вежливы с ней, и в роли прислуги она, вероятно, стесняется меня куда меньше, чем я ее в роли хозяина. Мне не слишком уютно от того, что мы держим прислугу.) Дерека нет поблизости, не слышно его повизгиванья, хныканья, попыток разговаривать, и няня (вернее, воспитательница), которую мы теперь взяли для него, не топчется тут же и не меряет нас свирепым взглядом, словно мы сами виноваты, что он такой, словно мы этого хотели. (Работа ее, в сущности, состоит не в том, чтобы нянчить или воспитывать его, а в том, чтобы самой не показываться на глаза и по возможности не давать ему показываться на глаза, хотя взглянуть на него или посидеть рядом, когда он играет с ярко раскрашенной книжкой или с младенческой игрушкой, вовсе не противно.) Они предоставляют меня самому себе. Я пью виски. Жена — вино.»

  
  Эдвард Хоппер - Комната в Нью-Йорке (1932)
  Жена не любит Слокума, и сам он понимает, что взаимность любви между ними давно заменена удобством сосуществования.
  

  
  «Моя жена хорошая; право, она была хорошей женщиной, и мне иногда ее жаль. Теперь она среди дня прикладывается к бутылке, а когда мы бываем по вечерам в гостях, флиртует или пытается флиртовать, хотя совсем этого не умеет. (Не дается ей флирт, бедняжке.) Она редко бывает веселой, разве что хоть немного опьянеет от вина или виски. (Мы не очень-то ладим друг с другом.) Она считает, что постарела, погрузнела и утратила былую привлекательность, и она, конечно, права. Она считает, что для меня это имеет значение, и тут она ошибается. Мне это, пожалуй, все равно. (Знай она, что мне все равно, она, наверно, была бы еще несчастней.) Моя жена недурна собой: она высокая, хорошо одевается, у нее хорошая фигура, и я часто с гордостью показываюсь с ней на люди. (А ей кажется, я совсем не хочу бывать с ней на людях.) Ей кажется, я ее уже не люблю, и, должно быть, в этом она тоже права.
  <…> Однажды, в недалеком будущем, кто-нибудь, возможно, сбросит на нас бомбы. Я закричу:
  — Небо рушится! Нас бомбят! Горим! Конец света! Мир гибнет!
  А жена в ответ скажет:
  — Нечего повышать на меня голос.»

  Угроза назревающей «обычности» формирует непростые отношения Слокума со своей дочерью. В них смешались потеря понимания, недоверие и страх. Обесценивая свою жизнь похожестью на большинство, она обесценивает и жизнь отца, у которого осталось не так много времени и сил, чтобы исправить свою ситуацию. Поэтому он стремится наставить юную дочь, но вызывает только взаимное раздражение, отдаляющее их друг от друга.
  

  
  «Дочь у меня не бесстыжая, но, разговаривая со своими друзьями, сыплет непотребными словами и в разговоре с нами тоже стала их вставлять. (Я и сам щедр на непотребные слова.) Она пытается таким путем укрепить дома какие-то свои позиции или вызвать нас на что-то, но ни жена, ни я не знаем, чего ей все-таки надо и зачем. И еще, я думаю, она хочет слиться со своим окружением, каким оно ей представляется, и, боюсь, эта среда прямо у меня на глазах затягивает ее и уподобляет себе. Ей хочется быть такой же, как ее сверстники. Я не могу ее остановить, не могу спасти. Что-то случилось и с ней тоже, хотя я не знаю, что и когда. Ей еще нет шестнадцати, но, по-моему, все уже потеряно. Она утрачивает свою единственность. Ребенком она казалась нам непохожей на всех других детей. Теперь она уже не кажется такой ни на кого не похожей.»

  Довольно однозначное отношение Слокума к младшему умственно отсталому сыну. Для него он просто обуза, «унижение», то, что заведомо было и есть ошибкой прошлого, о которой лучше не думать в настоящем. Через образ Дерека выражено неприкрытое взаимное безразличие, настолько очевидное, что члены семьи вынуждены притворяться перед друг другом, что этого безразличия не существует.
  

  
  «Наши дети оба несчастливы, каждый на свой лад, и это, наверно, тоже моя вина (хоть я не очень понимаю, чем виноват и почему). Дерек у меня как-то не в счет. Словно он и не мой вовсе. Стараюсь вообще не думать о нем; теперь это уже проще, даже дома, когда он играет у нас на глазах с какой-нибудь яркой погремушкой или пытается что-то сказать, но лишь невнятно лопочет. Теперь мне его имя — и то неприятно. Детям нашим тоже нет до него дела. Никому нет до него дела, даже нянькам, а ведь им за то и платят, чтобы они заботились о нем и хотя бы прикидывались, будто любят; это почти всегда незамужние женщины лет под сорок или старше, стоят они немалых денег и поначалу обычно притворяются, будто любят его; первые недели можно подумать, что они обожают и ревниво опекают его, но потом они становятся к нему невнимательны, а с нами дерзки и придирчивы. Мы становимся нетерпимы. Они уходят. <…> Мы с женой пока не в силах его отослать. Он еще слишком маленький. Надежды все равно никакой. Хлопот с ним не оберешься. Он — наше унижение. Он нуждается в постоянной заботе, а возиться с ним никому неохота — ни отцу, ни матери, ни сестре, ни брату. Никому из нас теперь даже играть с ним неохота. Хотя мы по очереди друг перед другом притворяемся.»

  Свои самые большие надежды отец семейства возлагает на старшего сына. При этом Слокум боится, что став самостоятельным, сын перестанет быть зависимым от него, а стало быть, он снова станет ненужным, «необязательным». Эта неразрешимая задача непрестанно терзает Боба.
  

  
  «Мы в числе семейств, которые обладают двумя автомашинами и живут в первоклассном предместье в штате Коннектикут. По данным рекламы и Статистического бюро, мы из категории тех американцев, которые пользуются всеми благами жизни. Я так хочу, чтобы он рос беспечным и уверенным в себе, задиристым, дельным, удачливым и притом зависел от меня, — так что, может, я и правда разочаровался в нем, ведь ничего этого в нем нет, одна только зависимость от меня. Может, потому-то он и боится, что я заведу его в какое-нибудь незнакомое опасное место и там брошу. Может, он и прав. Я и сам боюсь, как бы с ним не случилось чего-то в этом роде; мне чудится: он потерялся, и нет надежды его найти. Вот удивительно — о его безопасности я тревожусь больше, чем о своей.»

  Главный герой в целом боится своих детей.
  

  
  «Неужто, когда, мой мальчик подрастет, мне придется терпеть это и от него, сносить его нападки и его отчужденность? Надеюсь, что нет: ведь победа над ним (так мне кажется) не принесет мне никакого удовлетворения. (Третий мой ребенок, слава Богу, слабоумный; нет, я не то хотел сказать. Я хотел сказать — к счастью, уж он-то бунтовать не станет, это мне не грозит.»

  Дети Слокума также, как и он доказывают себе и другим, что они кому-то нужны в этой жизни:
  

  
  «Дочь тоже так хвастала друзьями, когда была маленькая, до сих пор хвастает мальчиками, но, когда старается показать или внушить нам, что некий мальчик ею увлекся, у нее это выходит потоньше и словно бы между прочим. Хотел бы я понять, что же такого мы, черт возьми, сделали нашим детям, с чего они взяли, будто мы с женой считаем, что они не способны завести друзей. Нет, по-моему, ничего такого мы не сделали, и не наша это вина.) Казалось, радость переполняет его и он не в силах ее не излить.»

  В целом следующее поколение не видится ни Слокуму, ни его коллегам хоть сколько-нибудь перспективным, что хорошо видно в приведенном ниже диалоге (у Хеллера замечательно получаются хлесткие лаконичные диалоги и их много в этом романе):
  

  
  «— Послушайте, кем вы хотите стать, когда вырастете? — с тревогой спрашиваю обоих, просто умоляю: хоть бы позволили им помочь. — Скажите мне. Чем вы хотите заняться?
  Хочу никогда не выходить замуж, — уныло бормочет дочь, — и хочу, чтоб не было детей.
  — Работать на заправочной станции, — отвечает мой мальчик.
  — Что ж, это уже лучше, — говорю я и одобрительно киваю. А почему бы и нет? Завести собственное дело? Это не лишено смысла. Немалые льготы — от компаний Тексас, Шелл, Галф и других. Безусловно. Это уже кое-что. Для начала. Совсем неплохо.
  — А почему?
  — Мне нравится запах бензина.
  О Господи!
  — Джек, у вас дети старше моих, — чуть ли не в отчаянии взываю я к Грину, придя на службу. — Ваш сын, кажется, в колледже, верно? Что он собирается делать дальше?
  — Покончить с собой.
  — Я вас серьезно спрашиваю.
  — А я, думаете, шучу? У меня и дочь в колледже. Она уже делала аборты. В промежутках между попытками покончить с собой. Она спит с подонками. Они потом бросают ее. Она трижды пыталась покончить с собой. Насколько мне известно, один раз вскрывала вены и дважды наглатывалась наркотиков. Храбрая, как Поль Ревир, верно? Они оба принимают наркотики. Моя новая жена тоже чокнутая. И ее мать. И моя тоже. Теперь меня это уже не касается.
  — Извините, я не знал.
  — Пойдите займитесь делом. Вас это тоже не касается.»

  Сложные отношения у Слокума и с тяжело больной, умирающей матерью.
  

  
  «От моих бесед с матерью, как и от моих посещений, ей было мало толку. О том, что она серьезно больна и находится в доме для престарелых, где ей тошно, что она инвалид и с каждым днем дряхлеет и становится все беспомощней, я не заговаривал — и ради себя самого, и ради нее (больше ради себя), делал вид, будто ничего этого нет. Я не хотел, чтобы она понимала (и понимал, что она понимает), а она поняла еще прежде меня, что она умирает, медленно, постепенно, и органы ее сдают и один за другим отказывают. Я приносил ей еду (ближе к концу, когда она уже мало что соображала и с трудом, лишь на минуту-другую, вспоминала, кто я такой, она хватала эту еду своими высохшими пальцами и жадно ела прямо с бумаги, точно некое голодное, посаженное в клетку, исхудавшее, сморщенное и седое животное — моя мать). До самой ее смерти я делал вид, будто она в полном порядке, и ни слова не говорил ей о ее истинном состоянии. Я ничем ей не помогал (разве что приносил еду), как нет от меня толку нашей машинистке, которая у меня на глазах сходит с ума, как нет от меня толку ни моей жене с ее пристрастием к выпивке, с флиртом и прочими довольно неловкими попытками быть живой и веселой.»

  Хеллер подчеркивает безразличие между матерью и сыном:
  

  
  «Мы не были благодарны друг другу. Я не был ей благодарен за то, что она моя мать (к тому времени я ощущал это лишь как несправедливое бремя. Почему не ушла она тихо и незаметно, как отец, не причинив мне никаких неудобств?); а она не была благодарна мне ни за мои приходы, ни за новости, которые я рассказывал ей, ни за лакомства. В коротких разговорах наших ощущалась принужденность. Уж лучше бы мы сердито молчали. Ей тогда недоставало не сына, а матери.»

  Характерны и последние слова матери. Она назвала Слокума неудачником. В этих словах выразилось разочарование нереализовавшейся в сыне ее же собственной жизни. Он прочувствовал это, и потому ему стало жалко себя, а не ее. К тому же более отчетливым стал страх точно также разочароваться в собственных детях.
  

  
  «— Ты никуда не годишься, — сказала она. Беззвучно.
  Слова можно было угадать по движению губ, по еле слышному дыханию. Изумленный, я наклонился над ее запавшим ртом (уже сил не было на него смотреть) и переспросил, что она сказала. — Ты просто никуда не годишься.
  Кажется, то были ее последние слова, обращенные ко мне. Проживи я хоть сто девяносто лет, больше я от нее не услышу ни слова. И если мир будет существовать еще три миллиарда лет, ничего другого она не скажет. Да разве таковы должны быть последние слова умирающей матери, обращенные к сыну? Даже если он уже взрослый, женатый человек, отец троих детей. Услыхал я эти слова, и мне стало куда жальче себя, чем ее. Она все равно умирала. А мне надо было жить дальше.»

  
  *Эдвард Хоппер - Синяя ночь (1914)
  И вот мы видим человека, который признал себя несостоявшимся и «необязательным», разочарованным в жизни, не нашедшим ни одного оправдания себе ни в прошлом, ни в настоящем, не видящим светлого будущего в своих детях. Он понимает, что время неумолимо забирает все. Его закономерное желание - остановить это время. И вот, в порыве опеки, в желании оградить своего старшего сына от надвигающейся на него зрелости, Боб Слокум совершает непоправимый (и как бы цинично это не прозвучало, единственно верный в его парадигме) поступок…
  

  
  «— Что-то случилось! — в восторге кричит приятелю мальчишка лет тринадцати и со всех ног бежит смотреть. На площади собирается толпа. У какой-то машины отказали тормоза, и она влетела на тротуар. Зеркальная витрина вдребезги. На тротуаре лежит мой мальчик. (Голову ему не оторвало.) Он пронзительно кричит от боли и ужаса, руки и ноги у него беспорядочно дергаются, кровь хлещет из ран на лице и на голове, течет из рукава по руке. Он заметил меня, вздрогнул, протянул руку. Он вне себя от страха. Я тоже.
  — Папочка!
  Он умирает. В лице у него безмерный, невыразимый ужас, я и не представлял, что такое возможно, я не в силах это вынести. Он не в силах это вынести. Он меня обнимает. Взглядом умоляет меня о помощи. И пронзительно кричит. Нестерпимо смотреть, как он страдает от боли, от страха. Надо что-то делать. Прижимаю его лицо к своему плечу, к шее. Крепче сжимаю в объятиях. Стискиваю.
  — Смерть последовала от удушья, — говорит врач. — Мальчик задохся. На лице и на голове поверхностные рваные раны, ушиблено бедро, глубокий порез на предплечье. И только. Даже селезенка не задета.»
  Вот он, найденный Хеллером способ избежать экзистенциального кризиса!
  «Наконец-то я знаю, кем хочу стать, когда вырасту. Когда вырасту, я хочу стать маленьким мальчиком.»

  Способ очень прост, и абсолютно нереален. А значит, пережить кризис, подобный тому, который проживает Боб Слокум, предстоит каждому. Это ужасно, и в чем-то даже комично.

  ***
  «Что-то случилось» - роман, своими бесконечными повторениями может навевать скуку. Кто-то резко охарактеризует его как «сплошное нытьё», а кто-то найдет в рассуждениях главного героя много созвучных собственным мыслей. Сложно сказать, в каком возрасте стоит читать этот роман. Но можно точно определить, КОГДА его стоит читать. Читайте его тогда, когда, решите оценить прожитую жизнь. Вы можете получить пугающие результаты. Но не бойтесь! Вы не одиноки, вы обычны, как миллиарды людей, как Боб Слокум: работник Фирмы, уставший муж, отец трех детей, человек, которого убило Время.
  

  
  «Умен, по-моему, тот, кто знает, что на самом деле он глуп, а честен — кто знает, что на самом деле он обманщик. А тот, кто убежден, что он умен, на самом деле глуп, прихожу я к заключению (мудрому заключению), глядя на то, как мы, умные, взрослые люди, весь день напролет снуем взад-вперед, пугая друг друга в наших распрекрасных кабинетах и стараясь не столкнуться с теми, кого боимся сами. Мы являемся на службу, обедаем и отправляемся домой. Мы с важностью входим и с важностью выходим, меняем собеседников, бродим по коридорам, ждем, чтобы нас погладили по головке, и неторопливо шагаем домой, и так, пока не помрем. И время от времени, смотря по тому, хорошо или плохо все складывается у меня на службе, с Грином, или дома, с женой, или с моим умственно отсталым сыном, или с другим сынишкой, или с дочерью, или с цветной служанкой, или с нянькой-сиделкой моего умственно отсталого сына, я спрашиваю себя: неужто это все и ничего другого мне не дано? Неужто только это меня и ждет в те несколько лет, что еще остались мне от моей единственной жизни? И ответ, разумеется, всегда один и тот же: да! Только это…»
  

  
  *Эдвард Хоппер - Экскурс в философию (1959)

  МОЕ МНЕНИЕ ОБ ИЗДАНИИ:
  Стандартное, ничем не примечательное издание из 1970-х, с хорошим переводом и традиционной вступительной статьёй про «загнивающий мир западной буржуазии».
  Формат стандартный (130x200 мм), твердый переплет, без суперобложки, 512 страниц.
  
  Достоинства издания: информация об авторе; плотная бумага; твердый переплет; нормальные (небольшие) поля и удобный размер шрифта.
  Недостатки издания: желтеющие страницы; плохо читаемые надписи на обложке; отсутствуют колонтитулы с название читаемой главы.

  ПОТЕРЯЛ БЫ Я ЧТО-НИБУДЬ, ЕСЛИ БЫ ЕЕ НЕ ЧИТАЛ:
  Да. Интересный пример зрелой «прозы отчаяния», с нотками сатиры, черного юмора и пугающей честности. Не могу сказать, что главный герой и его мысли (а вся книга, это его монолог) мне сильно близки, хотя о некоторых вещах я бывало рассуждал также. Местами скучно и затянуто, слишком много банальной похабщины на страницах, традиционной для американской прозы. Но если не обращать на это внимание (что сложно), то книга хороша, даже можно сказать уникальна.

  КОМУ ПОРЕКОМЕНДОВАЛ БЫ:
  Вам кажется, что вы неудачник? Что вы единственный неудачник на сто миль вокруг? Что жизнь прожита зря в ваши 20…30…90 лет? You are welcome! Посмотрите на себя со стороны, это будет страшно и смешно.

  ВИДЕО В ТЕМУ: Ярко говорящим о банальности жизни (и о уродливости этой банальности) анимационным кинофильмом является снятая в 2015 году Дьюком Джонсоном и Чарли Кауфманом кукольная мультипликация «Аномализа». Настроение романа Хеллера этот мультфильм передает потрясающе. Обязательно смотрите с субтитрами и оригинальной дорожкой, это важно!
  

  05:27

  13 понравилось

  2K