Рецензия на книгу

• 

  voyageur23 августа 2012 г.

  вот сел прочел я побег куманики и все не могу понять куда же завела меня эта книга, где переплелелись дивные экзерсисы в изящной словесности, что так нежно растекается у тебя под небом оставляя привкус не то ли меда не то ли варенья некоего чудного, ах да, куманики, наверное, ягоды этой странной, натуралистического alter ego парня со странным именем мозес который то ли шизофреник то ли гомосексуалист с очень хрупкой душевной структурой в которой будто в калейдоскопе переливаются разными цветами и оттенками причудливые персонажи укутанные во флер туманной гротескности скрадывающей их фигуры или же наоборот выпячивая их особенности, превращая нормальных казалось бы людей в легкие карикатуры в дымке приятно-параноидальных иллюзий и аллюзий

  хотя кто тут говорит о нормальности когда любой персонаж не преминет показать тебе нелицеприятную сторону своей натуры, один вон доктор погряз в сладострастных воспоминаниях о ночах со своим студентом, другой просто помешался на воссоздании странного ритуала известного ему лишь по обрывкам дневника средневекового монаха, третяя та вообще тридцатилетняя дева-полисмен со странной зависимостью от найденного амулета, хотя какая разница ведь все равно все ну или почти все умрут и только один-единственный мозес будет барахтаться в колыбели порождений своего разума, а ведь мы то знаем, что сон разума рождает чудовищ, только такая закавыка тут получается то ли чудовища сон разума порождают а то и вообще разум сна чудовищно порождает, непонятно все это, плывешь ты в этом, да нет, скорее барахтаешься булькаешь нелепо взмахиваешь руками в попытках выбраться из мистики происходящего вокруг галлюцинаторного реализма

  вот так и я тщился держаться на плаву в потоках словесных излияний мораса-мозеса, хлопал ладошами по потокам сверкающей глади прекрасного текста, да что там глади, нет там ничего гладкого, а наоборот сплошная рябь да пена, легкие волны внезапно захлестывают и ты понимаешься, что захлебываешься, тонешь, растворяешься в течении бесконечных реминисценции, аллюзий да вставок на неизвестных тебе языках, но ведь черт побери и тебе самому охота вот так вот ввернуть какой-нибудь captatio verbalis, только понимаешь, что далек ты от всего подобного, поэтому и чужая мудрость невыразимо превращает тебя в анорексика на роскошном пиршестве, где изящные блюда только оскорбляют взгляд как насмешка над твоей слабостью, вот так и летящие, воздушные фразы на других языках камнями обрушиваются на твой разум, оставляя вмятины непонимания и ощущения бесконечного отставания, вот будто бежишь-бежишь ты за автором, а он только смеется над тобой где-то за поворотом, до которого ты может и не дойдешь, а даже если и дойдешь вряд ли хватит тебе дыхания перевести взгляд на прекрасный пейзаж, что открывается взору лишь посвященных

  и хотя ты находишь спасительное рациональное, логичное зерно с такими уже милыми сердцу точками и большими буквами в письмах и дневниковых записях других главных героев, ты внезапно понимаешь, что недалекий будто бы белл-бой мозес затопил твой разум своим потоковым мышлением, будто матрос-юнга на утлой лодочке сумел захватить адмиральський крейсер и установить там свои порядки, в которых графомания приобретает очертания гениальной поэтики, что вытесняет, выдавливает и затмевает даже самые логичные рассуждения умницы петры грофф, привнося в них сладковатое безумие, порочный дух воцарившегося irratio, который манит и привлекает, и тебе уже наплевать на бессвязность записей, нарочитость метафор и жирную обильность эфемерности, и как бы ты понимаешь что il faut que jeunesse se passe, и в то же время чтобы jeunesse ne passera jamais, ведь только в ней и можно нестись с мозесом по волнам полуосознанного бессознательного

  тогда захлестывают жадные, сочные и оттого пошлые, грубые до прелестности описания и сравнения и тебе не можется не думать вот так и непременно хочется вот так же, чтобы хотелось черного хлеба с медом и варенья прямо с огня и непременно чтобы дуть на вязкое розовое и чтобы пыль на дороге чистая льняная со следами от велика и чтобы свет дробился алым и синим через ребрышки чешских стаканов и чтобы сахар рыжыми кубиками и чтобы мебель шаткая на траве подтекающая смолистой охрой и гамак с полосатым пледом а плед чтобы за ночь намок забытый и сушить его на перилах

  и тогда внезапно побег куманики превращается в побег от куманики

  47

  222