Рецензия на книгу
Мой Пушкин (миниатюрное издание)
Марина Цветаева
YuBo23 июля 2012 г.«Прощай, свободная стихия!» …Стихия, конечно, – стихи, и ни в одном другом стихотворении это так ясно не сказано.
…безграмотность моего младенческого отождествления стихии со стихами оказалась – прозрением: «свободная стихия» оказалась стихами, а не морем, стихами, то есть единственной стихией, с которой не прощаются – никогда.
Что за странный мир – стихи, где взрослые спрашивают, а дети отвечают!
{Маленькая история. В 1987 году в журнале «Полиграфия» были вкладки, которые нужно было отсоединить от журнала, разрезать в нужных местах, правильно сложить, сшить и переплести. Выполнив указанные операции, я стал счастливым обладателем нескольких миниатюрных книжечек (формат 65х100 мм) лично переплетенных. Это были стихи Высоцкого, Северянина, Волошина, Ахматовой и эссе «Мой Пушкин» Цветаевой. Книги и сейчас в моей библиотеке. Великолепная книга Цветаевой двадцать пять лет ждала меня на полке. За это время ее давно уже прочитали и жена, и младшая дочка – для меня же буковки были мелковатыми. Но вот он - ридер, позволяющий изменять размер шрифта на приемлемый, тут и у меня «дошли руки» до того, чтобы скачать и с восторгом прочитать эту книгу, чрезвычайно важную для понимания психологии детского восприятия.}
Поразительно, но Марина Цветаева помнит все свои детские впечатления, начиная с трехлетнего возраста. Именно они – впечатления от встреч с творчеством Пушкина трех-семилетней Марины – в основе книги, написанной в 1937 г. (Надо верить, что сорокапятилетняя поэтесса не нафантазировала эти воспоминания. Я – верю!)
Марине повезло – в самом раннем детстве почти всё в ней заложено Пушкиным.
Это надо читать – как через стихи гения она была заражена любовью, словом любовь. (Когда жарко в груди, в самой грудной ямке (всякий знает!) и никому не говоришь – любовь.) И ведь понимание ребенка было намного точнее и глубже, чем у многих взрослых (окружающие Марину взрослые не верили, что ребенку такое доступно…)
Антирасизм Цветаевой также заложен Пушкиным:
Под памятником Пушкина росшие не будут предпочитать белой расы… Памятник Пушкина, опережая события, – памятник против расизма, за равенство для всех рас, за первенство каждой – лишь бы давала гения.
А каким точным наблюдением является это – о нем нужно знать всем родителям, всем воспитателям:
Глядя назад, теперь вижу, что стихи Пушкина, и вообще стихи для меня до-семилетней и семилетней были – ряд загадочных картинок, – загадочных только от материнских вопросов, ибо в стихах, как в чувствах, только вопрос порождает непонятность, выводя явление из его состояния данности. Когда мать не спрашивала – я отлично понимала, то есть и понимать не думала, а просто – видела. Но, к счастью, мать не всегда спрашивала, и некоторые стихи оставались понятными.
Вопросы-то мы – взрослые, задавать горазды. А как сами отвечаем? Типичная картина:
…этого я у матери не спросила, слишком памятуя одну с ней нашу для меня злосчастную прогулку «на пеньки»: мою первую и единственную за все детство попытку вопроса: – Мама, что такое Наполеон? – Как? Ты не знаешь, что такое Наполеон? – Нет, мне никто не сказал. – Да ведь это же – в воздухе носится!
Никогда не забуду чувство своей глубочайшей безнадежнейшей опозоренности: я не знала того, что в воздухе носится! …(Что Бонапарте – тот же Наполеон, который в воздухе носится, я и не подозревала, потому что мать, потрясенная возможностью такого вопроса, ответить – забыла).
Не мать и никто другой. Мне на вопрос, что такое Наполеон, ответил сам Пушкин.
Повезло тем, кто уже прочитал эту чудесную исповедь о вторжении в душу стихии стиха. Повезло и тем, кому только предстоит встреча с этим произведением - никогда не поздно прикоснуться к прекрасному и чистому.
С памятником Пушкина была и отдельная игра, моя игра, а именно: приставлять к его подножию мизинную, с детский мизинец, белую фарфоровую куколку … и, постепенно проходя взглядом снизу вверх весь гранитный отвес, пока голова не отваливалась, рост – сравнивать.
Памятник Пушкина был и моей первой встречей с черным и белым: такой черный! такая белая! – и так как черный был явлен гигантом, а белый – комической фигуркой, и так как непременно нужно выбрать, я тогда же и навсегда выбрала черного, а не белого, черное, а не белое: черную думу, черную долю, черную жизнь.
Памятник Пушкина был и моей первой встречей с числом: сколько таких фигурок нужно поставить одна на другую, чтобы получился памятник Пушкина. И ответ был уже тот, что и сейчас: «Сколько ни ставь...» – с горделиво-скромным добавлением: «Вот если бы сто меня, тогда – может, потому что я ведь еще вырасту...» И, одновременно: «А если одна на другую сто фигурок, выйду – я?» И ответ: «Нет, не потому, что я большая, а потому, что я живая, а они фарфоровые».
Памятник Пушкина со мной под ним и фигуркой подо мной был и моим первым наглядным уроком иерархии: я перед фигуркой великан, но я перед Пушкиным – я. То есть маленькая девочка. Но которая вырастет. Я для фигурки – то, что Памятник-Пушкина – для меня. Но что же тогда для фигурки – Памятник-Пушкина? И после мучительного думанья – внезапное озарение: а он для нее такой большой, что она его просто не видит. Она думает – дом. Или – гром. А она для него – такая уж маленькая, что он ее тоже – просто не видит. Он думает – просто блоха. А меня – видит. Потому что я большая и толстая. И скоро еще подрасту.
Первый урок числа, первый урок масштаба, первый урок материала, первый урок иерархии, первый урок мысли и, главное, наглядное подтверждение всего моего последующего опыта: из тысячи фигурок, даже одна на другую поставленных, не сделаешь Пушкина.15303