Рецензия на книгу

• 

  mmarpl9 июня 2012 г.

  Тот, кто ищет суть повествования на пространстве между самим произведением и тем, кто его написал, — ошибается: искать следует не на поле, лежащем между написанным и писателем, а на поле, которое создается между написанным и читателем.
  Амос Оз "Повесть о любви и тьме".

  
  К своему великому стыду, додумалась до этой тайны я только что.
  В составе моей ДНК не закодирован ген публицистичности. Ген какого-никакого чутья к слову впаян, но к слову не всякому, а только генно родственному. Публицистика мне не родня, поэтому слово, пробуждающее праведный гнев и привлекающее внимание к отдельным и всеобщим недостаткам, порокам и нарушениям не вызывает во мне ответного чувства - не звучит оно во мне, я его не слышу. Поэтому при мне можно ругать власть и звать на митинги совершенно безбоязненно - ни поддерживать, ни стучать, ни вливаться я не стану.

  Дальше...

  
  Вместо гена публицистики щедро отмерено мне генов всякого рода гадости: раздражительности, обидчивости, гнева, возмущения - короче, мерзкой эмоциональности, которая просыпается всякий раз, когда чье-то публицистическое слово зовет на баррикады. Но получить удовольствие от баррикадного бодряка мне не удается никогда. Да я и не стремлюсь.

  А вот к тихой радости или радости бурной моя натура расположена весьма. Особенно, если радость эту приносит генетически родственное слово.
  Удивительно, конечно, но среди миллионов много и разнообразно говорящих и пишущих найти тех, кто говорит с тобой и пишет для тебя, настолько трудно, что иногда впадаешь в отчаяние, уж этот-то ген в моей ДНК записан красными буквами, даже, наверное, не один.

  В душе я очень разговорчива, но если выбирать между говорить и слушать, то выберу слушать и слышать.
  Слышать я люблю свое, личное, только мне предназначенное, совпадающее с моим генным представлением о слове и смысле, о силе слова и точке его приложения, люблю слышать свой порядок слов, близкородственную тайную игру недосказанности и избыточности. Иногда могу ничего не понимать головой, но ни на что не променяю возникшее внезапно ощущение завороженности, очарованности, волшебства и тайны, вызванное чьим-то словом.
  На свете не так много тех, кто способен сказать мне это слово.

  Один из них - Амос Оз.

  Меня как-то поддевали, что, мол, переводы не очень, на иврите - все совсем другое, да и писатель-то... Дальше следовало какое-то невнятное обвинение в чем-то таком, в чем разобраться я все равно не могу в силу отсутствия у меня гена публицистичности. Ни возмущения, ни раздражения мой оппонент не добился именно потому, что сила слова Оза, даже в переводе, а я считаю, что переводы его текстов, сделанные В.Радуцким, великолепны, так вот, сила слова Оза ни в какое сравнение с силой, а скорее, эмоциональным вектором моего собеседника, не идет.

  Это стопроцентно мой писатель. Я спокойно могу выпустить какие-то еврейские дела, которые мне понять сложно, но интонация все равно будет услышана. "Рифмы жизни и смерти" просто отложила - не мое, возможно, пока.

  В электронном виде у меня есть все, что переводилось на русский язык, но зимой совершенно случайно увидела и не смогла устоять - купила настоящую книгу, "Повесть о любви и тьме", - и теперь ненадолго погружаюсь и неохотно всплываю, ибо реальность требует присутствия.

  И сидим мы с Озом, как два старых, в буквальном смысле, друга, задушевно беседуем о том, о чем не с каждым побеседуешь.

  "Повесть о любви и тьме" - это семейная сага, автобиографичная, но для меня все равно сказочная, потому что невозможно представить, что в реальности есть Израиль и Иерусалим с обычными живыми людьми, что на одной улице живет тот самый Агнон, который заворожил меня и оставил в полном недоумении, и странно было услышать свое у Оза, и удивительно:

  
  

  Так или иначе, но всякий раз, когда господин Агнон поднимался со своего места, чтобы вытащить тот или иной том, и подходил к одной из своих книжных полок (эти полки напоминали мне группу верующих, сгрудившихся для молитвы, одетых в темные, слегка истрепавшиеся одежды), его, Агнона, фигура отбрасывала не одну тень, а две-три и даже больше. Таким врезался в мою детскую память его образ, таким я помню его и по сей день: человек, двигающийся в сумерках, и три-четыре разных тени колеблются вместе с ним при каждом движении, возникая то перед ним, то справа, то сзади, то над ним, то под его ногами.

  
  

  И рассказ об Иосефе Клаузнере, замечательном ученом, коллеге и сопернике Агнона, по воле какого-то веселого рока оставшегося жить на улице, переименнованной в честь его соседа. Нет, в реальности представить я это не могу. Для меня все это - загадочная планета вымысла и фантастики, а с фантастикой я не дружу. Но это есть и живет на страницах загадочного текста Оза.

  Обожаемые мной старики и старухи - это его бабушки и дедушки, тети и дяди, друзья его родственников. И понятно совершенно, что невозможно жить с такой бабушкой:
  

  
  

  "Она окинула потрясенным взглядом пропотевшие базары, пестрые прилавки, кишащие живностью закоулки, наполненные криками торговцев, ревом ослов, блеянием овец, писком цыплят, подвешенных за связанные лапки… Она увидела кровь, капающую из шей зарезанных кур, увидела плечи и мускулы мужчин, сынов Востока, увидела кричащие краски овощей и фруктов, увидела окрестные горы и скалистые склоны иерусалимских холмов — и немедля вынесла окончательный приговор: «Этот Левант полон микробов».

  
  

  Но приговор этот обжалован и деспотичная бабушка сто раз оправдана, хотя и выкинула в порыве борьбы с ненавистными микробами прелестного Сташека, игрушечную собачку внука:

  
  

  В конце концов, она умерла от сердечного приступа: это факт. Но не сердечный приступ, а чистота убила мою бабушку. Или точнее, не чистота, а тайные желания сразили ее. Или еще точнее, не желания, а ее жуткий страх перед ними. Или даже не чистота, не желания, даже не страх перед ними, а постоянная тайная досада по поводу этого страха — удушающая, злокачественная, неизлечимая, как блуждающая инфекция: досада на собственное тело, досада на собственные страсти. И еще другая досада, уже более глубокая: на себя за то, что перед собственными страстями она пятится и отступает. Мутная, ядовитая досада — и на узницу, и на тюремщицу. На долгие-долгие годы, в течение которых втайне оплакивалось утекающее время, пустое и печальное, на свое ссыхающееся тело, на плотские желания. Те самые желания, которые выстираны много тысяч раз, намылены до полной покорности, продезинфицированы, отскоблены, прокипячены…
  Этот вожделенный Левант, загаженный, потный, животный, услаждающий до потери сознания, но «весь-полный-микробов».

  
  

  Чудные, трогательные рассказы о людях удивительных и добрых. О дяде Зархи, который выкупил все три экземпляра научных исследований отца героя, чтобы тот немножко порадовался, и тайна, которую мальчик так никому и не раскрыл... Все это чарует, конечно, и дает надежду.

  Ркассказы о семье перемежаются разговорами о языке, о словах, о книгах...
  Желание маленького Амоса быть книгой и то, как он постигает законы мирозданья с помощью книг, его несостоявшиеся разговоры с отцом...

  
  

  Какова же истина — этого я не знаю, потому что об этом мы с отцом никогда не говорили. Он почти никогда не говорил со мной о своем детстве, о своих любовях, вообще о любви, о своих родителях, о смерти брата, о своей болезни, о своих страданиях, о страданиях вообще. И о смерти мамы мы ни разу не говорили. Ни слова. Правда, и я ничем не помог ему, я ни разу не захотел начать с ним разговор, в конце которого могло открыться Бог весть что. Если бы я стал записывать здесь все, о чем мы не разговаривали, я и мой отец, то этого хватило бы на целых две книги. Много работы оставил мне мой отец, и по сей день я все еще тружусь.

  
  

  И эта книга тоже оставляет много работы, но и дает жить, обнимает и согревает снаружи и изнутри.
  Так нежно погладить и приласкать часто не может даже самый близкий человек. И так сильно ударить - даже самый заклятый враг.

  Любовь и тьма.

  36

  483