Рецензия на книгу

• 

  ddolzhenko7526 августа 2020 г.

  Плач о гибели казацкого войска

  В моей жизни есть книги, которые я не могу воспринимать иначе как сердцем. Обычно с ними связаны светлые воспоминания детства и юности, но с книгой «Молоко волчицы» ставропольского писателя Андрея Терентьевича Губина получилось наоборот: я прочитал её только в этом году, полюбил всей душой и задним числом привязал её к своему детству, бабушке Наташе, литрам выпитого узвара. Но случись мне прочитать «Молоко волчицы» 20–30 лет назад, было бы тоже самое. Ведь роман рассказывает о судьбах терского казачества в XIX–первой половине XX века, а из семьи терцев происходит моя бабушка по отцу, и в 1980-х годах, ещё мальчишкой, мне приходилось изредка бывать в казачьей станице у её родни. Признаться, я не искал тогда признаков казачьих обычаев и следов их культуры. Они сохранились только на паре фотографий 1911 года – огромная казачья семья на фоне хаты, два бравых казака при полном параде… Само слово «казак» тогда встречалось мне только на страницах книг и в выражении «терпи казак, атаманом будешь» – тоже книжная цитата. Казацкое происхождение не подчёркивалось, хотя фотографии – раритет! – бережно хранились.
  Эти фотографии, пожалуй, впервые ожили для меня, когда я читал «Молоко волчицы». Уроженец станицы Ессентукской Андрей Губин знал о чём писал – он родился в казацкой семье в 1927 году, когда казачество ещё не исчезло в горниле для выплавки советского народа. Мать пела сыну старинные песни, которыми впоследствии он оживил свою главную книгу. Роман вообще очень поэтичен, местами сбивается на стих. Мне понравился язык Андрея Губина, его описания природы Предкавказья, передача казачьей речи, отражающая её колорит и органично вплетённая в текст…
  И ещё мне понравилась любовь. (Я сейчас говорю не о романах Глеба Есаулова и Марии Синёнкиной – их было четыре, и автор отмечает каждый особо; кстати, любовная линия в романе кажется мне психологически достоверной). Я имею ввиду то, что любовью автора к родным местам, к своим землякам сочатся страницы романа – а я люблю такие книги, они нечасто встречаются. Кажется, автор любит всех своих героев – уверен, у многих были хотя бы частичные прототипы, – и находит что-нибудь хорошее в каждом из них: самые неприятные персонажи могут вдруг показаться читателю с более привлекательного ракурса. И, несмотря на то, что большая часть повествования приходится на Гражданскую войну и становление Советской власти на юге России, автора нельзя обвинить в изображении своих героев красной и белой красками. А некоторые издержки «советскости» в тексте неудивительны для романа, впервые напечатанного в 1968 году. Но как поспорить с тем фактом, что советская власть действительно победила не только на территории бывшей Российской Империи, но и в головах миллионов людей? И разве уверенные в ленинской правде красноармейцы, озверевшие белоказаки, подпольные богачи, колхозники-передовики существовали только в пропагандистских текстах и фильмах того времени? Мне кажется, в «Молоке волчицы» вполне объективно представлены события того времени.
  Возможно, несколько схематична основная коллизия романа – судьбы трёх братьев Есауловых, один из которых стал белоказаком, другой – красным командиром, третий – кулаком-стяжателем. Но даже здесь цельность характеров отнюдь не мешает проявляться противоречиям в мыслях и поступках, благодаря чему каждый из братьев представляется не схемой, а живым человеком. Да и прочие персонажи книги тоже яркие, выпуклые. Поначалу в них можно слегка запутаться – ведь их так много!, – но к концу романа читатель словно становится частью станичной семьи и ни за что не перепутает Александра Синёнкина с Игнатом Гетманцевым, как невозможно принять и Хавронью Горепекину за Любу Маркову.
  В «Молоке волчицы» отражены главные переломные события и процессы эпохи: три русские революции, две мировые и две гражданские войны (одна – испанская), белый террор и красный террор, коллективизация, раскулачивание, репрессии, реабилитации, эмиграция, репатриация, ассимиляция. Казаки пройдут всё – огонь, воду и медные трубы. Правда, в обратном порядке и, по большому счёту, не выдержав этих испытаний. С грустью автор констатирует конец вольного казачьего войска, спускаясь с поэтических высот до публицистического стиля:
  

  
  Казаков больше нет. Слово «казак» из употребления выходит. Доживают свой век оперные, сценические «казаки» в народных, многонациональных ансамблях. Но песни казачьи остались. Да когда кино «Тихий Дон» пустили, громко плакали в зале и смотрели по пять раз третью серию – и, конечно, не только по причине хорошей режиссерской работы.
  

  И ещё:
  

  
  Колесо истории повернулось. Иные тщатся возродить былые казачьи традиции. А между тем, снявши голову, по волосам не плачут. Казаки – это сословие русских людей. Революция отменила все сословия. Русские остались, но это уже не казаки. Мало кто знает теперь, с какой стороны надо подходить к коню. Дух кавалерский, казачий в народе сохранился, но у него нет казачьего продолжения.
  

  Андрею Терентьевичу Губину, казачьему сыну, больно на это смотреть. И не случайно завершается роман о терских казаках похоронами двух персонажей, которые были с читателем почти с первых страниц. Здесь позволю себе привести пространную цитату.
  

  
  День похорон был ясным, хорошим. Хорошим был и поминальный обед – два первых, два вторых, узвар, закуски, конфеты, печенье, а водки и вина вволю.
  И место досталось им хорошее: слева, как на ладони – Бештау, а прямо – Эльбрус, возвышающийся над горами, облаками и звездами – теми звездами, которые осыпались в ту ночь, когда Мария провожала в степь Глеба и осталась с ним до зари.
  Кончилась жизнь старой казачки, унесшей в могилу много тайн, неведомых нам, оставшимся.
  Кончилась жизнь старого казака, уместившаяся в двух всплесках сознания.
  Если б встали они, Спиридон и Мария, как в день Страшного суда, то жизнь свою смогли бы изложить судьям в двух картинах, ибо плохого они не помнили, а картины эти существенны.
  Первое впечатление от мира – огромный гнедой конь на зеленой меже в поле. Смутно помнились всю жизнь прохладные горы, дубравные балки, алые бугры, синева неба, встающее из за гор солнце, свежая душистая копна, мать с отцом под фургоном – а надо всем этим, как на золотой медали, выбит конь.
  Последняя картина сознания – сотня. Разметав по ветру крылья бурок, пламенея башлыками, сверкая пиками, уносится она вдаль, как невозвратимый сон.
  Дальше… Дальше… Еще слышна песня…
  Поехали казаченьки.

  Напоследок – о напрашивающемся сравнении романа Губина с «Тихим Доном» Шолохова. В Сети я нашёл такую информацию:
  

  
  В 1964 году писатель попросил Всеволода Кочетова, бывшего тогда редактором журнала «Октябрь», прочитать и оценить свои рукописи. Кочетов посчитал, что писать о казаках после Шолохова – графоманство. Но, прочитав самый маленький рассказ, все же поручил краевым литераторам ознакомиться с произведениями.

  Нет, не графоманство, – скажу я после прочтения романа Губина. Это совсем другая книга. Просто она о судьбе казацкого сословия в ту же переломную эпоху (кстати, писать о войне после Гомера, Ксенофонта и Цезаря тоже не следует?).
  После «Молока волчицы» я взялся освежить в памяти «Тихий Дон», прочёл несколько глав и был поражён богатством и сочностью языка Шолохова. Вообще «Тихий Дон» эпичнее, шире, монументальнее «Молока волчицы», а пальма первенства уж точно у него.
  Различия между двумя романами я бы обозначил так: «Тихий Дон» – это роман о казачестве, а «Молоко волчицы» – о людях. Последний роман более личный, поэтому он лиричнее, элегичнее:
  

  
  Теперь трудно сыскать таких людей в нашей станице – вымирающие пещерные львы. Потому эта книга историческая хроника. Такие люди есть в других станицах, в другом обличье – для них это современный роман. Для казаков – это фамильная поэма, прощание, элегическая песнь, плач о гибели казацкого войска. Но хотя автор вымыслом воспользовался, он, как ни тщился, не смог достичь абсолютной высоты старинных казачьих песен, которые хочется петь и петь дальше…

  На этом я и оборву свою затянувшуюся рецензию.

  61

  2,9K