Рецензия на книгу

• 

  Vansaires24 апреля 2012 г.

  Читать эту книгу я взялась после того, как случайно узнала, что под псевдонимом Анны Борисовой скрывается Григорий Чхартишвили, он же Борис Акунин — глубоко уважаемый мною автор и переводчик.

  И не пожалела: Григорий Шалвович подтвердил моё мнение о нём, как об авторе мудром, доброжелательном и, как говорится, "с огоньком" — я имею в виду не какую-то особую страстность или яркость его творений, но любознательность, интерес и любовь к жизни, которые, как мне кажется, проскальзывают в каждом его тексте, будь то художественный роман или публицистическое исследование. Он совершенно явно для меня исповедует принцип "не суди", но, вдобавок к этому, ещё и всегда готов учиться чему-то новому от тех, кого не судит, в то время как многие другие на его месте давно бы уже почивали на лаврах, воображая себя приобретшими всю возможную в мире мудрость и, наоборот, пытаясь наставлять других.

  Так вот, "Креативщик" — примерно о таком же герое, который наставляет, не наставляя, и учится у тех, кого учит.

  Это очень небольшая и лёгкая, в прямом и переносном смысле, книжка. Не перегруженная ни чернухой, ни наивным идеализмом, ни слишком мудрёным философским подтекстом, и в то же время рождающая отчётливое ощущение, что сказано больше, чем было сказано. Этакое филигранное сочетание магического реализма, занимательной истории (которая, как известно, является коньком Акунина) и хорошо узнаваемых картинок нынешней жизни.

  Едва начав читать, я с радостью поняла, что и про нашу разлюбезную родину в современную эпоху можно писать так, что не становится тошно на душе. Среди многочисленных героев встречаются "знакомые все лица", не отягощённые грузом духовности и интеллекта — современный продвинутый ребёнок, воспитанный на телеке и компьютерных игрушках, бабулька у подъезда, предающаяся ностальгии по бурной молодости, таксист из Узбекистана, изъясняющийся на ломаном русском, "брателло-азазелло", наезжающий на создателя мелкой фирмы, хулиган, трясущий перед лицом своей жертвы якобы разбитыми швейцарскими часами и требующий компенсации, и прочие, а нет-нет, да и проникаешься к ним симпатией вместе с главным героем, принадлежащим к тому очаровательному типу людей (или существ), которые в каждом встречном человеке и обстоятельстве готовы отыскать приятную глазу искорку.

  "Осуждать молодёжь — скучно и даже пошло", — говорит герой и автор в одном лице, вряд ли питая особую любовь к нынешним реалиям, но всё же умудряясь и среди них находить материал для своего воображения, которое, в прямом смысле, творит чудеса, преображая и самого героя, молодеющего от часа к часу, и всех прохожих, встречающихся на его пути.

  Он отнюдь не идеален, этот герой, который идёт по миру в полном соответствии с каноном Дао дэ цзин — не оставляя следов. В качестве старика он ворчит и ноет, в качестве юноши беззаботно прыгает по лужайкам, искушает, соблазняет и заставляет усомниться в своей вере; он прикидывается то телевизионным "креативщиком", то научным работником, то психотерапевтом, то физиономистом — как уж тут не вспомнить одновременно Остапа Бендера и Воланда (Булгакова недаром неоднократно поминают не только в рецензиях на "Креативщика", но и в самом тексте). Понять, что у него на уме, совершенно невозможно: то ли он просто очень наблюдательно смотрит вокруг себя, то ли ищет идеи для очередного "креатива", то ли искренне старается помочь каждому встречному, то ли, наоборот, смеётся над ними. По моему мнению, и первое, и второе, и третье, и четвёртое сразу — а также шестое, десятое и шестидесятое. Это тот тип персонажа (один из моих любимых), когда под внешностью обычного, ничем не примечательного человека скрывается нечто гораздо большее — настоящий облик, многогранная душа, которую невозможно уместить в одно тело, один образ и один сюжет; недаром же герой столько раз меняет облик.

  То же самое можно сказать и о самом произведении: как это принято в "настоящей" литературе, под первым, поверхностным слоем, можно отыскать много чего другого. Разговор на глубоко метафизические темы ведётся гораздо более простым языком, чем у великих классиков, но отнюдь не оставляет равнодушным, давая прекрасную почву для размышлений. И, быть может, такой легковесный стиль, когда все герои изъясняются именно на том полужаргонном наречии, к которому мы привыкли, и обладают хорошо знакомыми каждому из нас проблемами, больше подходит для нынешней эпохи, условия которой сильно отличаются от тех, которые окружали именитых мастеров пера.

  Тем более что к концу этой небольшой повести её характер удивительным образом меняется, двигаясь от развлекательно-описательного, сдобренного порцией юмора, к вдумчиво-мистическому с налётом светлой грусти; как будто текст проделывает тот же самый путь, что и его герой, сбрасывающий с себя груз прожитых лет и возвращающий себе прежний юный, мечтательный облик, которым, вероятно, и обладает бессмертная душа. Читателю остаётся только гадать: то ли это был демон, притворившийся человеком, то ли человек, играющий в демона; то ли смерть, то ли возвращение к бессмертию; то ли история, рассказанная в одновременно от конца к началу и от начала к концу, то ли иное измерение, в котором времени не существует.

  Что ещё… мне понравилась сравнение смысла собственного существования с прекрасно сыгранной мелодией, а возможность проживать одну и ту же жизнь много раз, как в "Дне сурка", по-настоящему напугала — потому что вдруг отчётливо представилось, как это может быть. Эти и другие идеи, высказанные в книге, конечно, не новы, но в то же время они так мастерски переплетены между собой, что об этой неоригинальности как-то сразу забываешь и только восхищаешься мастерством автора, проделавшего по-ювелирному тонкую работу и в конце сумевшего "приправить" готовое блюдо тем самым незаметным компонентом, который и придаёт ему индивидуальный вкус, отличая его от остальных, изготовленных по похожему рецепту. Быть может, секрет в последних словах, которые завершают историю одной жизни (одной книги, одного дня) и открывают ворота в вечность.

  И полете-е-ел, полете-е-ел.

  9

  44