Рецензия на книгу

• 

  hamelioner19 апреля 2012 г.

  Я знаю, что существую, когда чайка гадит мне на голову.
  

  Барин и холоп. Дворянин (помещик) и крестьянин. Две противоположности. Исчезнет одно понятие – другое станет ненужным. Отомрет.

  Но равнозначны лишь слова, а не жизни этих двух людских категорий. В жизни равновесие наступит, когда на одну чашу взойдет барин, а на другую пятьсот холопов, чей труд будет обеспечивать сытое существование, возможность получать образование, ездить «по Европам» и философствовать, словно древние греки-мыслители, чья праздность оплачивалась рабским потом. Но за давностью лет греки кажутся неспешными. В отличие от Платона и Сократа наши трутни роятся, взбудораженные французской Марсельезой, пылают, негодуя о судьбе декабристов, и замышляют одну революцию за другой, вдохновленные немецким Шеллингом, потом Гегелем (отрицая Шеллинга), затем Фихте (отрицая Гегеля), не создав при этом собственной «религии».

  Они молоды – Герцен, Белинский, Огарев, другие – и этим частично объясняется их пылкость. Они напористы не только вследствие политической и социальной необходимости, но и по причине свойственному молодости чувству протеста. Они даже противны – пользуясь вольностью, данной дворянам, не желают ни служить, ни заниматься сельским хозяйством, нарушая тем самым дворяно-крестьянское равновесие. Но именно вольность и праздность, за которые их можно не любить, заставляет дворян рубить сук, на котором они сидят. Может быть, даже от нечего делать, просто, чтобы громко упасть. Так громко, чтобы было слышно в Европе.

  И через протесты, письменные и устные, через строки «Берега утопии» Белинский вдруг перестает быть просто фамилией под текстами комментариев к произведениям серебряного века, в которых большинство из нас выискивало «умные фразы» для сочинений, а под странной фамилией "Герцен" проявляется обычный человек, который умеет не только писать, но и любить, и страдать, который растит и теряет детей, ревнует жену и образует странные семейные комбинации.

  Большинство пылких сердец дотлевает потом в Сибири или в эмиграции и переживает, что их идеи топчутся молодыми последователями. Но шаг к 1861 году все-таки сделан. И хотя сделано все небрежно и бесчеловечно, кое-кто из них, в силу уже преклонного возраста, начинает понимать, что по-другому и быть не может. Их фантазии были утопией. А их жизни – попытка уйти из реальности в абстракцию.

  
  

  Смысл не в том, чтобы преодолеть несовершенство данной нам реальности. Смысл в том, как мы живем в своем времени. Другого у нас нет.

  42

  579