Рецензия на книгу

• 

  BorisShalajev3 августа 2020 г.

  Зрители и читатели не любят ныне тяжелых тем. Это не fun. Ну а если таковая тема у книги или фильма все-таки имеется, так она обязательно должна быть вывернута наизнанку. Плохиши – убийцы, преступники, маньяки, любые силы зла, будь то мистические твари, садисты с соседней улицы или просто ударившиеся в загул насилия герои – обязаны возбуждать если не участие, то хотя бы казаться крутыми и исторгать своими действиями восторги. Насилие поляризует аудиторию: кто-то готов стушеваться даже при малейшем упоминании о бедах и несчастьях, кто-то, словно повинуясь каким-то доисторическим генам, наоборот будет смаковать культ грубой силы в искусстве. Ну а некоторые люди вполне могут соединить в себе обе черты. И, скорее всего, радуясь кровожадным битвам на экранах, они со страхом и брезгливостью отмахнуться от этой книги.

  Вспоминать об исторических трагедиях неудобно и неприятно. Это произошло не с нами, это не про нас, они все уже умерли. На расстоянии жертвы теряют индивидуальные черты, превращаются в номера, нолики и хвостики, которыми если не располагает точная статистка, так манипулируют иные силы. Да и в описаниях толпы могут вызывать некоторое раздражение своей непроницательностью, недальновидностью, покорностью, с какой они подобно отаре овец шествуют к конечному жертвеннику. У Кузнецова нет ни малейшей идеализации, вот о месте их жилья он пишет, что его «можно было узнать по одному тяжкому воздуху – смеси гнили, дешевого жира и сохнущего белья». Да и внешне они – не припудренные статисты со съемок очереднего фильма, а обыкновенные люди, такие же как мы или наши близкие. И, пожалуй, этого мы, привыкшие к супергероям, никак не можем им простить.

  В наш век постиронии и сарказма банальное человеческое сопереживание сделалось предметом неловкости. Мы не любим и не умеем сопереживать, ну разве за исключением тех случаев, когда для этого имеются уже установившиеся формулы, а отчаяние и опустошенность можно перевести в другую категорию, как правило, злости и поиска невидимых врагов. Но вполне возможно что-то еще может шевелиться внутри нас, когда мы находимся наедине с собой. И «Бабий Яр» Анатолия Кузнецеова как раз такая книга, которую надо прочитать наедине с собой и осмыслить ее для себя.

  Внешне написанная крайне незатейливо, если не сказать просто, позиционирумая автором как роман-документ, основанный на реальных событиях и впечатлениях, на первый взгляд она кажется текстом совершенно другой эпохи. Сейчас, когда литературоведение изучает документальные тексты, как, например, травелоги или дневники, используя для этого инструментарий для анализа беллетристики, мы без проблем увидим в произведении элементы художественности, игры с образами, лейтмотивами от тощих советских лошадок, на которых в начале романа отступают свои, а потом таким же образом дают деру и чужаки, до манящей юного Толю иконы богоматери с необычными камнями в окладе, позднее, взяв икону в руки, он испытыает разочарование, и она полетит в огород. И это только верхушка айсберга, а внимательного читателя ждет немало таких перекличек, чеховеских ружий или просто полнокровных и хорошо выписанных образов. Взять хотя бы кота Тита, будто Кузнецов уже знал заранее, что если мы и сопереживаем, так милым, мурлыкающим и пушистым, и вот перед нами хозяйский кот, своего рода хтоническое существо, домовой, всегда оказывающийся дома, моментально исчезающий, когда рядом появляется вражеская сила, но внезапно появляющийся в какой-нибудь земляной ямке под домом или в окопе, чтобы утешить мальчика, помурлыкать ему, а потом раствориться в темноте, скрыться к своим крысам. Верим автору, что все таки и было, но замечаем тут и прием, и традицию.

  Современному искушенному читателю не нравится, когда автор пытается нас учить и указывать, даже из самых благих побуждений. Постоянные ремарки о том, что все описываемое правда, общие и достаточно простенькие размышления о том, куда катится мир, как людей используют политика и идеология, могут показаться устарелыми, примитивными. Мы и так все это знаем, только предпочитаем не вспоминать. Зато крайне новаторской кажется идея Кузнецова обозначить в тексте романа различные куски – курсивом или квадратными скобками, тем самым, демонстрируя, что вырезали из первой публикации в журнале «Юность» в 1966 году, что он позднее написал в эмиграции. И эта постмодернистская в своей бесхитростности идея мотивирует еще один вид прочтения романа, расширяет рамки его внутренней реальности. Теперь, читая о зверствах фашистов в оккупированном Киеве, мы одновременно оказываемся и в более поздние советские времена, наблюдаем за действиями советской цензуры, можем судить, какие куски текста показались ей сомнительными и обсуждать почему. Или говорить о выводах, к которым пришел Кузнецов во время эмиграции, когда отпала нужда хоть каким-либо образом считаться с внутренней и внешней цензурой. Можно посетовать, что такое визуальное разделение текста на куски раздробит впечатление от романа, превратит его в невольное самообнажение – смотрите, братцы, как меня в свое время покалечили. Но этого не произошло, а роман в плане смысла только выиграл.

  Ну и, наконец, остаются детали. Неброские, без пафоса, литавр и нагнетения ужасов. Соцреализм любил блестеть эпическими панорамами, но все это прошло мимо «Бабьего Яра». Тут больше заметна близость к «окопной правде», к скромному, но не менее существенному взгляду одного персонажа, невольного участника или наблюдателя, который описывает все происходящее, исходя из своей внутренней логики, переживаний и страхов. Но и этот персонаж лишен идеализации, даже если это преждевременно позврослевший и несколько одичавший мальчик. В его поведении нет никакой жертвенности или благоообразности. Когда люди устремляются громить и грабить магазины, он устремляется за ними и очень расстраивается, что получил не самое лучшее. Когда после бомбежки он залезает в соседний дом поживиться возможным провиантом, ему не приходит ничего лучшего как разбросить на улице бумажными бумерангами чужие фотографии – и потом краснеть, когда бывшие соседи выживут и вздохнут, что ничего у них не осталось. Он неловко пытается подражать взрослым – находить себе ружье, учиться стрелять, кладет в карманы штанов готовые к действию гранаты, но ничего этого использовать ему не приходится. И еще он оказывается необычайным счастливчиком, что неоднократно и признает, высчитывая, сколько раз по законам оккупационных властей он заслужил бы расстрел. За жизнью такого многогранного и убедительного персонажа интересно следить, хотя и мрачная, книга читается легко, быстро.

  И есть еще одни детали, уже непосредственно связанные с Бабьим Яром и ужасами войны. Они не смакуются, подаются без эмоциональных крещендо, сдержанно, неброско. Поэтому они и страшные. Живые очереди на расстрел, торчащие из земли руки, удары прикладов по головам, изнасилованные женщины. Необратимость смерти. Спасительная и жуткая человеческая способность привыкать ко всему, даже к аду. «В одной деревне дети на голых трупах катались с гор, садились по двое, по трое верхом и спускались, как на ледышках. Сизый, прямой, с мутными стеклянными глазами, труп на сильном морозе тверд до звона».

  Надо бы написать какое-то заключение, красиво подвести мысль к финалу. Специально не буду этого делать.

  2

  673