Рецензия на книгу

• 

  BorisShalajev3 августа 2020 г.

  Свой дом.

  Чужой – категория сомнительная, но и неистребимая. Всегда должен быть кто-то странный и нелепый, экзотичный и опасный, от кого необходимо отличаться, проделками кого можно оправдать все свои неудачи и подозрения. Он опасен и неприятен, но без него нельзя жить. Чужой – это стержень нашей индивидуальности. Чужой – это залог нашего национального, духовного или социального самобытия. Чужой – это кривое зеркало, в которое смотримся все мы, чтобы всегда быть лучше. Но, как всегда бывает с фикцией, идея чужого становится особенно зловещей, когда под этот ярлык попадают живые люди, и вот на основе одной-двух характеристик, помноженных на общую антипатию, в это прокрустово ложе укладываются их сложные судьбы и характеры, чтобы потом, сведенные к стереотипу, заменить настоящие лица и слова.

  В литературе чужой живет своей особенной жизнью. В особенности любит он исторические произведения, где всегда найдется место иноземцам, иноверцам, вражеским захватчикам, врагам народа, примитивным аборигенам, любого рода меньшинствам, а также либо идеализированному, либо демонизированому прекрасному полу. На неприятии чужого основан квасный патриотизм, в основе которого не сколько любовь к своей собственной культуре (которую иные могут и не знать), а банальная нетерпимость к тем, кто в нее не поместился. Читать такие тексты легко, забывать – еще легче.

  Иной выбор сделан Еленой Катишонок в романе «Когда уходит человек». Главный герой романа – дом, в окнах которого будет отражаться вся история двадцатого века, а по коридорам и комнатам которого станут сменять друг друга самые разнообразные жильцы – русские, прибалты, остзейские немцы, евреи. В романе уделяется место всем: кому больше, кому меньше, но страница за страницей фиксирует события маленькой истории, в которую иногда вторгаются большие события. Дом становится своеобразным хранилищем человеческой памяти: меняются поколения, а имена на доске в парадной все-таки сохранились, как сохранились и случайные «секретики» в корзинке дворничихи – чьи-то затерявшиеся бумаги или игрушки, потерявшие за годы какой-либо личный, автобиографический смысл и превратившиеся в просто символы неотвратимого времени.

  Но дом не является безопасным Ноевым ковчегом посреди войн, оккупаций, репрессий и бытовых неурядиц: жильцы из дома могут исчезнуть, убежать, а иногда и банально переехать. Правда, в редких случаях они могут и вернуться. Но в целом дом это еще и микромодель обещства в целом, где некоторые правила остаются неизменными вне зависимости от времени и режима: роскошную квартиру хозяина при любой власти занимают всегда важные шишки, на верхнем этаже всегда найдется место для шумной многодетной семейки, а на первом всегда останется следить за порядком дворник.

  Правда, дом, пугающийся одиночества, скучающий каждой половицей по лучшим временам своей юности, радующийся каждому знакомому лицу, живет все-таки своей,особенной жизнью: иных жителей он может как-то не разглядеть, забыть, а по иным будет скучать десятками лет, ну а некоторые из жильцов неизвестно для себя переняли манеру поведения и образ жизни своих предшественников. Такая немного отстраненная позиция, будто в роман Катишонок залетел демон из Лессажа и открыл для обозрения все окна, снял все стены и крыши, оказывает одновременно отрезвляющее и горькое воздействие. Отрезвляющее, потому что таким же образом мы можем задуматься и о собственных стенах, соседях и виде из окна, а горькое, потому что в шуме «реки времен» рано или поздно теряют изначальный смысл и вещи, и жизни, одно приходит на смену другому, а что было до них, уже забыто. Впрочем, и сама память бывает горькой: некогда молодой хозяин, ныне старик, оказывается на крыльце своего дома, и контраст между навсегда застывшим в памяти воспоминанием и текучестью жизни оказывается не из самых приятных.

  Катишонок удалось, по-моему, то, что часто теряется в резиновой медлительности и неповоротливости иных романов «отменно длинных, длинных, длинных», а именно – живое движение времени, даже если мы ограничены одним небольшим пространством. Тут, конечно, срабатывает еще один контраст: соотношение замкнутого места действия и целого века событий, но из каждой судьбы автор выхватывает самое важное, самое запоминающееся, даже если это взятые в дорогу цветные карандаши, ежедневная прогулка со своим солидным псом или детская книжка на местом балтийском языке. Все это могло бы в произведении какого-нибудь другого автора выстрелить мелодраматическими «чеховскими ружьями», упасть до уровня мыльной оперы в духе «наконец-то она его узнала, и они поженились», но Катишонок удачно балансирует на краю этой пропасти. Может, потому что ее интересует не сплетение жгучих случайностей и игр рока, а естественное наслоение одиних смыслов (читай: судеб) на другие. Поэтому «Когда уходит человек» это роман в некотором смысле археологический, только вместо блестящих находок мы видим, как в недрах истории возникают своеобразные накопления, глина ли это, камни или песок. Эдакие стройматериалы культуры, если хотите.

  Но при чем здесь чужой? Да просто Катишонок сопротивляется этому чужому, ведь для истории чужих нет. Конечно, для дома существуют свои жители и незванные гости, нежданные или даже нежеланные посетители, но взгляд дома – это и попытка объективности, уравнивания в правах. Несколько идеализированные довоенные главы рисуют мультинациональное, не раздираемое ненавистью друг к другу общество, основанное на взаимном уважении и спокойствии. Может быть, впервые в серьезной русской литературе взгляд на события оказывается несколько извне, с прибалтийской позиции, но без попыток кого-либо обвинять или от кого-то отличаться. Тут не политический выбор, а осознание, что жильцами являются все. Правда, это не означает, что сами персонажи не могут испытывать раздражения друг к другу, а, например, еврейский вопрос встает особенно остро. В целом не нужно быть особенно проницательным, чтобы заметить некоторый внутренний регресс обитающих в доме людей, будь то усиливающиеся проявления коридорной ксенофобии, либо грустный эпизод, когда довольная собой новая дворничиха, готова сломать в доме кафельную плитку, лишь бы использовать ее у себя на кухне в качестве украшения. Старение дома – прямой результат внутреннего измельчения его обитателей.

  Наблюдающему же за всеми судьбами читателю остается нелегкий, но ценный груз времени, клад чужих жизней, но как им распорядиться?

  5

  893