Рецензия на книгу

• 

  BorisShalajev3 августа 2020 г.

  Перспектива памяти.

  Всегда трудно писать о книге, которую читаешь долго и не хочешь ее заканчивать. Боишься упростить, недосказать, но еще страшнее пережевать, перетереть в кашу. Но, может, кому-нибудь будет интересно. Мне вот было.

  «Памяти памяти» Марии Степановой – книга необычная. Казалось бы, она легко вписывается в популярный на Западе жанр книг о поисках своих корней, о генеалогических изысканиях и попытке сохранить хоть какие-нибудь крупицы знания о своей семье. Автор цитирует письма прабабушек и прадедушек, других далеких или побочных родственников, описывает фотографии из своего семейного архива, а когда фактологических возможностей недостает либо отчаянно спекулирует, как все могло быть, с кем, например, могла встретиться ее молодая прабабушка в довоенном Париже, или просто описывает ограниченность своего знания, размышляет о лакунах родовой памяти. И это закономерно: если самим родным уделена в лучшем случае треть книги, все остальное занимает выработка подхода к проблеме памяти, способ найти возможность рассказать о прошлом, не обидив и не идеализировав его.

  По сути перед нами художественное исследование о фикционализации прошлого. Прошлое у Степановой не просто нарядная картинка или пробел, сколько чужой, некоторое социальное меньшинство, которое является совершенно беззащитным перед настоящим. Мы фамильярничаем с прошлым, наряжаем его в самые разнообразные фантазии, находимся с ним чуть ли не на дружеской ноге, лелеем и забываем, пытаемся переписать, удержать в памяти, воссоздаем по крупицам заново, но границу нам уже не перейти, разве что в будущем мы сами окажемся за нею. В «Памяти памяти» нам представлен целый набор возможностей взаимодействия с прошлым. Например, попытки населить его собственным обликом, как в необычном фотоальбоме одного американского автора, который сделал мнимую фотогалерею своего рода, но оставил всем свои лица. Или закупорить за стекло коробки, составив своего рода творческую квинтессенцию прошедшего, чем занимался один художник. Или на основе писем попытаться выстроить общий контекст – и полностью поверить слову документа, забыв о возможных условностях, играх и недосказанностях, как это делает сама Степанова.

  В качестве побуждения к размышлению оказываются не только семейные письма, но и фотографии, нотные листки, фильмы, множество вещей, которые потеряли или поменяли хозяев, но продолжают умилять нас своей инаковостью, своей сопричастностью к судьбам, о которых мы ничего не знаем. Нет ничего живописнее чужого мусора, да и сама романтическая картинка заброшенного покосившегося дома, мха среди черепиц или развалившегося крыльца впечатляет только со стороны как еще одна ипостась экзотического чужого. Так что, пытаемся ли мы удержать прошлое рядом или наоборот любуемся им издалека, между нами всегда остается четкая граница.

  Возможно, граница нам нужна в первую очередь для самих же себя: они там, а мы тут. Возможно, мы чего-то боимся, и вот Степанова рассуждает о травматическом прошлом, о вине перед прошедшими поколениями, на примере Холокоста не боится коснуться самых мрачных тем и комплексов. Но граница это и новая ступенька, с которой мы можем рассматривать любое лицо, текст или событие прошлого, зная, что оно уже закончилось. Где для прошедших поколений процесс, движение и неопределенность, у нас просто жирная точка, и уже в ранних работах какого-либо художника мы видим отражение завершенности его судьбы, точный финал придает свершившемуся символическую симметричность.

  У Степановой не хватает фактологического материала на целую книгу, лишь в последней части мы получаем относительно хронологическое повествование о жизни ее семьи, ранее процитированные тексты дополняются воспоминаниями и сохранившимися в семье рассказами. Но, как замечает сама писательница, книга не столько о семье, сколько о ней самой, о путях как найти и переосмыслить прошлое, деконструировать мнимые удобства памяти и, наконец, как бы кощунственно это не звучало, оставить прошлое в покое. И именно поиск этих путей оказывается наиболее увлекательным. Изначально обреченные на неудачу попытки экскурсий к незнакомым, но важным для семьи местам, дворам ли, особнякам, кладбищам или гостиницам. Сетования на отсутствие источников. Невозможность уточнить детали. Вместо истории семьи оказывается история сомнений и туманных гипотез.

  Ко всем этим гипотезам и скупым крупицам фактов Степанова подходит двояко – как исследователь и как художник. От исследовательской работы в книге множество увлекательных рассуждений, сделавших бы честь не одному семинару по культурологии, микроистории и мемуаристике, солидные цитаты из солидных авторов, умение подойти к исследуемому предмету с разных позиций. От художника же – образ и объем, похороненные в земле игрушечные фигурки маленьких Шарлотт, заполнившие теперь онлайн-аукционы, прервращение сухой теории в метафору, домысливание и дочувствование, но без налета дешевой бойкости иного исторического романа или беллетризированной биографии. Степанова сдержанна, и, пожалуй, этим можно объяснить, почему некоторые критики сочли ее книгу странной, нерусской, да и на задней обложке указано, что мол «Памяти памяти» изначально находится вне общей перспективы развития русской культуры. Бог с этим утверждением, но теперь хотя бы можно сказать, что у русской культуры есть еще одна перспектива.

  0

  125