Рецензия на книгу

• 

  Femi27 июля 2020 г.

  Ненормальная нормальность.

  Дублин.
  Марианна.
  Смотрю в зеркало и не вижу в нём себя. Мой папа бил мою маму и меня, а мой старший брат видел это. Он не умеет уважать женщин. И крайне эгоистично относится к любви мамы. Ему не нравится, когда я в чем-то преуспеваю, он не понимает, как меня можно любить, как со мной можно дружить. Он кидает в меня бутылки из-под пива, а потом якобы случайно разбивает мне нос дверью. Я пытаюсь с ним не ссориться, но словно ещё больше провоцирую его своей полной перед ним капитуляцией. Да и как меня можно не бить? Все мужчины, мне встречавшиеся, с которыми я пыталась строить отношения, в той или иной степени доминировали надо мной, пренебрегали мной. Джейми бил и оскорблял. Ещё один больше любил себя, а я была красивым и популярным дополнением, лишь бонусом в его копилке достижений. Отношения со шведом довели меня до депрессии в прямом смысле этого слова, а не в том, как его любят понимать. Я перестала ощущать себя как живого человека, все люди вокруг стали лишь ходячими разноцветными картонками. А моя мама не уважает в себе женщину и позволяет брату вести себя так со мной, с ней, со всеми — неудивительно, что он один. И она меня не любит. Считает, что мне всё просто дается. А папа умер, когда мне было 13 лет.
  И все эти отношения... они — мое наказание за то, что я не могу испытывать настоящие чувства к кому-то кроме тебя, Коннелл.
  

  
  There’s always been something inside her that men have wanted to dominate, and their desire for domination can look so much like attraction, even love.

  Нью-Йорк.
  Коннелл.
  Моя мама родила меня в 17 лет, кто мой отец, я не знаю. Могу спросить, но не хочу этого делать. Она у меня очень хорошая и понимающая, но ребёнок. И я... потерялся в том, кто я есть и тем, кем меня хотят видеть другие. Хочу, чтобы всем было хорошо и комфортно, хочу быть хорошим в глазах других, хочу помогать. Порой не понимаю, что моя помощь одному, например, себе, сильно бьёт по другим людям. И только ты, Марианна, меня понимаешь, с тобой я знаю, какую роль мне играть, могу найти себя. Словно мои две личности внутри и созданы для того, чтобы одной поделиться с тобой, ведь и ты начинаешь чувствовать, что живёшь, только когда я рядом.
  

  
  Being alone with her is like opening a door away from normal life and then closing it behind him.

  Если бы я рисовала внутреннюю комнату Марианны, мир внутри неё - это была бы... Большая и просторная комната с прозрачными и словно подвешенными стенами и накрытая, словно покрывалом, тёмным куполом. На стенах выцарапано слово - мама. Выбито кулаками - брат. Где-то в углу, едва заметно, маленькими буквами и не до конца сформировавшимся почерком, прячется - папа. Слово, по которому видно, что его пытались уже не раз стереть, а потом восстанавливали снова и снова. В этой внутренней обители пахнет Коннеллом, а самой Марианны не видно.

  С представлением внутренней комнаты Коннелла мне сложнее. Она небольшая, в ней светло, стен нет, но есть фундамент (не потому ли подвешенные стены у Марианны так хорошо сюда вписываются?), повсюду лежат в нежном беспорядке книги, обрывки писем, зарисовок, историй. Сам Коннелл сидит и смотрит в окно, видя перед собой тёмный купол.

  Эта история - их неосознанная попытка построить из двух своих комнат общее убежище, где можно быть собой, не боясь прослыть "психически больным", когда вокруг все такие "нормальные". И они не раз в процессе стройки-соединения ошибались. Сначала из-за нежелания ли, неумения ли, невозможности ли - скорее, всего этого в совокупности, - услышать себя. Затем, став старше и научившись различать внешнее от внутреннего (мнение окружающих от своего), им помешает уже неумение слышать несказанные слова друг друга - какая-то фатальная глухота и слепота к тому, что беспокоит другого. А затем... Жизнь?
  Да и не исчезли все эти проблемы, они лишь приобрели другие оттенки, загримировались иначе, став более зрелыми, но всё это привело лишь к нормально, а не хорошо. Марианна, отчаянно желавшая, чтобы её полюбили, чтобы стать цельной, почувствовать себя живой. Но, увы, путающаяся в понятиях: любовь, ненависть, пренебрежение, унижение. Мне не хватило в ней желания разобраться в своём детстве, разложить его по полочкам, проплакаться и отпустить. Она вся - словно растворившаяся. И полностью, без остатка теряющаяся в желании наказать себя за то, что она есть.
  

  
  Sometimes she felt like saying: Would you miss me, if you didn’t have me anymore?

  Коннелл же, как для меня, выглядел ребёнком, которому пришлось рано повзрослеть и взять заботу о матери как единственному мужчине в семье. Но он при этом так и остался ребёнком, ищущим одобрения, любви, которой недополучил. Он не так внутренне травмирован, как Марианна, они по-разному, но одинаково несут на себе этот груз нерешенных конфликтов детства. Но с ним проще, легче, его комната хотя бы стоит. К тому же, он ещё и пишет, то бишь сублимирует своё невысказанное, невыдуманное, неоплаканное.
  

  
  Marianne had a wildness that got into him for a while and made him feel that he was like her, that they had the same unnameable spiritual injury, and that neither of them could ever fit into the world. But he was never damaged like she was. She just made him feel that way.

  Если же убрать все эти попытки поиграть в... судью? Диванную версию недопсихотерапевта? Хирурга внутренних комнат? В общем, если это всё убрать - роман чем-то цепляет. И это, определенно, не необычный, красивый, цепляющий язык повествования. Потому что здесь всё максимально просто. Это не идеально, до каждой косточки прописанные, продуманные и прочувствованные персонажи, которые сидят сейчас вокруг меня и, занимаясь каждый своими делами, то мешающие, то помогающие мне в их же описании. Ибо я сижу одна. И если Коннелл и Марианна ещё как-то возникают перед глазами, такой а-ля сигаретной дымкой - то второстепенные персонажи воспринимаются как заводные фигурки-куколки. И я могу лишь домысливать, здесь много чего нужно домысливать. О мотивах Алана (старший брат Марианны) мне приходится лишь догадываться. То же касается матерей этих горе-строителей, их друзей, бойфрендов и девушек, учителей - это всё сквозное и улетучивающееся.

  Но Салли Руни удалось уловить и описать нечто такое, из-за чего у меня внутри какие-то до конца непонятные мне самой эмоции. Сделаю из этого безалкогольный коктейль. Это смесь из двойной порции (в плохом настроении - тройной) грусти, ветра, запаха моря, пустоты, потерянности, жажды любить и тотальной безысходности от отсутствия стакана и... Чего-то ещё, неуловимого и неприятно приятного.
  И раз уж пошли в ход у меня все эти строительные метафоры - воспользуюсь ими же. Если бы я строила что-либо, отображавшее для меня впечатление от этой книги - это была бы маленькая деревянная избушка в одну комнату. С одним окном. Страшная, старая, бабе-Яге бы понравилась, и я почему-то на курьих ножках этот домишко и представила. Но внутри горит камин, пахнет сыростью и настолько уютно и... близко, что не хочется уходить. Причём эта же избушка переносит к любимому морю. И на ней же можно уйти в горы. Только меня настораживает этот глазеющий на меня паук в углу на стене...

  P.S. И да. Я верю, что у них всё будет хорошо. И пусть это незрелая любовь - вместе они справятся.

  21

  656