Рецензия на книгу

• 

  DaryaZolotukhina2 мая 2020 г.

  Моя прелесть!

  «Щегол» нашумевший роман, собравший множество литературных премий в том числе и Пулитцеровскую. Его не читал только ленивый. Я года два его всем советовала, но у самой руки дошли только теперь. История мальчика, потерявшего маму при теракте в Нью-Йоркском Музее современного искусства и украденной картины, которая стала его эмоциональным убежищем, наваждением и чем-то вроде «моя прееееелесть».«Все сложилось бы куда лучше, останься она жива. Но так уж вышло, что она умерла, когда я был еще подростком, и, хотя в том, что произошло со мной после этого, виноват только я, все же, потеряв ее, я потерял и всякий ориентир, который мог бы вывести меня в какую-то более счастливую, более людную, более нормальную жизнь.»«Картина была спрятана – довольно умно, как я считал, в чистую хлопковую наволочку и приклеена клейкой лентой к изголовью кровати. От Хоби я узнал, как аккуратно надо обходиться со старинными вещами…, и никогда не трогал полотно голыми руками, брался только за краешки. Я никогда его не вынимал – разве что когда отца с Ксандрой дома не было и я знал, что они еще долго не вернутся, но, даже не видя его, я радовался, что картина тут, из-за глубины и осязаемости, которые она всему придавала, из-за того, как она укрепляла основание всех вещей, из-за ее невидимой, краеугольной правильности, которая утешала меня точно так же, как утешало знание о том, что далеко-далеко, в Балтийском море плавают себе киты…»Не хотелось бы впадать в банальный пересказ, поэтому скажу только, что меня затянуло. Я погрузилась, переживала, любила и ненавидела. Жалела мать Тео и ненавидела его отца, ужасно боялась, что он не довезёт своего пса до Нью-Йорка, вся извелась просто пока автобус Лас-Вегас – Нью-Йорк совершал свой маршрут, и тревожилась, что Борис (да-да наш Борис со своими русско-украинско-польскими словечками) втянет его в какую-нибудь очередную авантюру, а проблем итак хватало.«… да, пусть она там весит тридцать семь кило или сколько, а я все равно боялся ее до усрачки, как будто она может до смерти меня запинать своими остроносыми ботинками, если вдруг разозлится. («Эта чикса гопануть может», – как-то раз хвастался и сам Борис, воинственно подпрыгивая и кидая пальцы…)» «Русский еврей» – уже само по себе противоречие, – вещал он из густого ментолового дыма, – для русских – уж точно. Потому что в головах у антисемитов «еврей» – это не то же самое, что настоящий русский – Россия этим фактом славится!»Отдельное удовольствие в этой книге, это процесс реставрации:«Запомни, на самом деле мы трудимся для того, кто будет реставрировать этот предмет лет через сто. Это на него мы хотим произвести впечатление»А страхи Тео, что его тайну раскроют, напомнили мне школьные годы. Я безбожно прогуливала школу и боялась, что мама узнает, вздрагивала от каждого телефонного звонка (даже в гостях), постоянно то выдёргивала, то вставляла обратно телефонный провод… «У меня, как сказала бы мама, рвало кукушечку. Я не знал, что делать. Я прекрасно видел, как странно Хоби иногда на меня поглядывает, каким чокнутым я ему, наверное, кажусь, и все равно жил под жиденькой пеленой внутреннего набата: вздрагивал, когда звонили в дверь, дергался, как ошпаренный, от телефонных звонков, подскакивал, когда меня как током ударяло «дурными предчувствиями», и я – посреди урока – мог вскочить и помчаться домой, только чтобы убедиться – наволочка еще на месте, никто ее не разворачивал и не пытался отлепить клейкую ленту.»В книге 800 страниц, цитировать можно бесконечно, поэтому самое любимое.«Она так и не переоделась, была, в чем спала: в красно-белых полосатых пижамных штанах и футболке с длинными рукавами, поверх которой она накинула старый свитер Хоби, от нее пахло смятыми простынями и постелью: о господи, подумал я, закрывая глаза, зарываясь лицом в ее плечо в накатившей волне ужаса и счастья, сквознячка с небес, о господи.»«Но уж точно я бы меньше боялся смерти (не только своей смерти, но и смерти Велти, смерти Энди, Смерти – в целом), если б знал, что у дверей нас встретит кто-то знакомый, потому что – я пишу это сейчас и чуть не плачу – я вспомнил, как Энди с ужасом на лице говорил мне о том, что кроме моей мамы он не знал никого, кто бы умер и кого бы он при этом любил. А потому, может, когда Энди, отплевываясь и кашляя, вынырнул в страну с другой стороны воды, может быть, это моя мама склонилась над ним и встретила его на чужестранных берегах.»«Я гляжу на пустые лица пассажиров – они поднимают чемоданы, вскидывают на плечи рюкзаки, гуськом тянутся к выходу из самолета – и думаю о том, что сказал Хоби: красота меняет саму структуру реальности. И вспоминаю также куда более расхожую мудрость: что погоня за чистой красотой есть способ самого себя загнать в ловушку, что это прямой путь к тоске и озлобленности, что красоту следует сочетать с чем-то более осмысленным.»«Как по мне – и я упорно буду твердить это, пока не умру, пока не рухну в грязь своей неблагодарной нигилистичной рожей, пока не ослабею настолько, что не смогу и ни слова выговорить: уж лучше не рождаться вовсе, чем появиться на свет в этой сточной канаве. В этой выгребной яме больничных кроватей, гробов и разбитых сердец. Ни выйти на свободу, ни подать апелляцию, ни “начать все заново”, как любила говаривать Ксандра, путь вперед только один – к старости и утратам, и только один выход – смерть.»«И я уже столько времени нахожусь в пути, предрассветные отели в странных городах, я так долго в дороге, что чувствую у себя в костях взлетную дрожь самолета, всем телом помню движение сквозь континенты и временные зоны, которое не отпускает меня и после того, как я вышел из самолета и добрался до очередной стойки регистрации.»«Мне нужно сказать, что жизнь – какой бы она ни была – коротка. Что судьба жестока, но, может быть, не слепа. Что Природа (в смысле – Смерть) всегда побеждает, но это не значит, что нам следует склоняться и пресмыкаться перед ней.»Никаких выводов делать не хочу, ибо не обязана, ведь это не школьный анализ и не сочинение. Всё просто. Читайте книгу, а потом смотрите фильм или не смотрите, но обязательно читайте.

  4

  159