Рецензия на книгу

• 

  Kumade20 апреля 2020 г.

  «Изучение природы делает человека в конце концов таким же безжалостным, как и сама природа»

  Свою 100-ю юбилейную рецензию посвящу одному из основоположников научной фантастики и его третьему роману, явно ставшему предтечей и «Человеку-амфибии» Беляева, и «Собачьему сердцу» Булгакова. Сам же автор ссылается на «Человека, который смеется» Гюго. Но, в отличие от алчных компрачикосов, филантропа-романтика д-ра Сальватора или менторствующего рационалиста д-ра Преображенского, фанатик д-р Моро, пожалуй, и сам до конца не понимает своих целей (не говоря уже об окружающих). Это видно уже по логической неувязке между его селекционно-комбинаторной практикой по созданию новых людей и проповедуемой им теории того, что чувство боли является чем-то вроде атавизма и должно быть упразднено эволюцией. По-моему, вторым он просто пытается аргументированно оправдать те страшные мучения, которые причиняет его «пациентам» первое. А вот именно страдание — как раз то, что объединяет его «созданий» и с Гуимпленом, и с Ихтиандром, и с псом Шариком.

  Роман построен по устоявшейся классической традиции: публикация неких записок с таинственной предысторией; катастрофа, в результате которой герой оказывается в необычном месте, где встречается с неординарным типусом, пространно излагающим ему свою философию; динамичное развитие событий, приводящее к новой катастрофе; и счастливое избавление, сопровождаемое переменой взглядов на окружающую действительность. И всё это укладывается в 11 месяцев и 4 дня, причем дело приходит к кульминации уже через месяц, а развязка занимает всё оставшееся время, хоть и втиснута в одну главу. Основная идея, как мне кажется, определена словами самого доктора, вынесенными в заголовок рецензии. И тем, что, по сути, человек и животное мало чем различаются — к этому в итоге приходит рассказчик, вернувшийся в привычный, но ставший ненавистным социум.
  

  
  Я нигде не мог укрыться от людей: их голоса проникали сквозь окна; запертые двери были непрочной защитой. Я выходил на улицу, чтобы переломить себя, и мне казалось, что женщины, как кошки, мяукали мне вслед; кровожадные мужчины бросали на меня алчные взгляды; истомленные, бледные рабочие с усталыми глазами шли мимо меня быстрой поступью, похожие на раненых, истекающих кровью животных; странные, сгорбленные и мрачные, они бормотали что-то про себя, и, не замечая ничего этого, шли, болтая, как обезьянки, дети. Если я заходил в какую-нибудь церковь, мне казалось (так сильна была моя болезнь), что и тут священник бормотал «большие мысли», точь-в-точь как это делал обезьяно-человек; если же я попадал в библиотеку, склоненные над книгами люди, казалось мне, подкарауливали добычу. Особенно отвратительны для меня были бледные, бессмысленные лица людей в поездах и автобусах; эти люди казались мне мертвецами, и я не решался никуда ехать, пока не находил совершенно пустой вагон. Мне казалось, что даже я сам не разумное человеческое существо, а бедное больное животное, терзаемое какой-то странной болезнью, которая заставляет его бродить одного, подобно заблудшей овце.

  Но всё же остаётся неопровергнутой одна отличительная черта, сформулированная ранее: не способность чувствовать саму боль, а умение сопереживать боли другого — одна-единственная, но, пожалуй, главная. Доктор Моро приписывал как первое, так и второе свойство животному:
  

  
  До тех пор, покуда вы можете видеть мучения, слышать стоны, и это причиняет вам боль, покуда ваши собственные страдания владеют вами, покуда на страдании основаны ваши понятия о грехе, до тех пор, говорю вам, вы животное, вы мыслите немногим яснее животного.

  И, думаю, в этой извращенной трактовке вопроса о страдании он расходится не только с рассказчиком, но и с самим автором. Ибо умение сострадать — это всё-таки прерогатива человека. Наверняка, ради донесения этой мысли и был написан роман.

  50

  852