Рецензия на книгу

• 

  frabylu20 апреля 2020 г.

  «Я покажу вам все, что есть в этом мире»

  Фактически нет ничего страшного или удивительного в том, что люди любят рассказывать истории и порой выходят в своей любви за рамки приличий: описывают и коварство смерти, и одержимость похотью, и возбуждение от кровосмесительных фантазий, и сломанную, извращенную психику, и разрушительную ярость, или — что хуже всего, и я считаю нужным это подчеркнуть, — тратят на подобного рода описания больше семисот страниц печатного текста. Разумеется, это не страшно и не странно, но проблема в том, что описанные выше не-приличности звучат намного интересней, чем удалось их реализовать Баркеру в семисотстраничном романе, и в итоге рассказанная им история получилась напичканной такими вот деталями, — а также болотной гнилью южных штатов, мистическим происхождением семьи главного героя (Галили из рода Барбароссов) и его же удушающей жалостью к себе, — но не смогла обрести завершенности и цельности. Альфа и омега любой истории — ее начало и конец — в равной степени не удались автору, и это повергает меня в печаль, ведь мы так похожи: я точно так же не силен в рассказывании историй, и хотя фантазия моя ничуть не уступает баркеровской, я никогда не умел рассказать историю так, чтобы она стала самодостаточной и с легкостью могла быть отделена от меня. Букв между альфой и омегой множество, и Баркер с ними отлично ладит, но эти две — не в его власти, и мне кажется, что сам Баркер был прекрасно об этом осведомлен, поэтому попытался «сгладить неловкость», предложив читателю на выбор несколько начал, а конец истории совместив с уходом героя-рассказчика (брата Галили по имени Мэддокс) из дома, где он провел все время действия романа. И я вынужден признать, что если бы автор назвал книгу «Мэддокс», это были бы прекрасные начала и конец: первое начало (Мэддокс решает написать книгу) приводит к появлению еще нескольких вариантов начала романа, а конец становится не только логичным, но и красивым, потому что с концом романа Мэддокс начинает новую жизнь, и это уже совершенно другая история. Лучше не придумаешь, правда? У автора получилось бы превратить роман в персонажа, а персонажа — в роман, и было бы в этом что-то метафизическое. Ничуть не хуже выглядел бы замысел, если бы автор назвал книгу «L’Enfant» — в честь дома, где жила семья Барбароссов. Во-первых, там все это время торчал Мэддокс, боясь вернуться в большой мир, и туда, во-вторых, со всей противоречивостью стремился Галили. В-третьих, это место хотели заполучить враги семьи, и название могло бы указать на то, за что два клана хотят сражаться. В-четвертых, это название в переводе с французского значит «дитя» и могло бы указывать на всех потомков семьи Барбаросса, чью историю, в общем-то, и рассказывает Мэддокс. Тогда роман превратился бы в здание, а здание — в роман. Но название «Галили»... Оно обещает то, на рассказ о чем уходит едва ли треть текста. Короче, я разочарован несовершенством замысла.
  
  Написав последнее предложение, Рик перечитал начало рецензии и чуть не удалил его к чертям собачьим. Он не был уверен, что собаки знакомы с чертями, но, с другой стороны, если у акул есть свои боги (по словам Галили), то почему бы собакам не иметь своих демонов? Размышляя таким образом, Рик пытался отвлечься от того, как сильно расстроил его написанный текст. Но не думать о недостатках собственного стиля было выше его сил. «Начало — многословное, конец — скомканный. Кто будет читать такую чушь? И кто тот гений, что сможет понять и оценить, о чем я хотел сказать?» Рик решил все-таки не удалять текст — отредактирует и вставит в середину, — а вместо этого придумать новое начало. «Пример Мэддокса заразителен», — хмыкнул Рик про себя и несколько раз нажал «enter».
  
  Фантастические приключения инвалида в собственном доме! Роскошные женщины и их любовницы на горизонте! Абсолютный авторитет матери в доме! Болотная гнильца американского Юга в душах обитателей этого дома! Идио(ма)тический рассказ о странствиях старшего сына, от которого отреклась мать! Любимые грехи под одной крышей! Убийственные подробности!
  Именно так я завлекал бы всех желающих заглянуть в «Галили», если бы дом Галили был странствующим цирком, а я при нем — зазывалой. Первоначально в это приглашение я хотел добавить фразу о войне кланов Барбароссы и Гири, но это было бы откровенным обманом: всю книгу они готовились в войне, однако на поле боя в решающем сражении генералы двух воинств так и не встретились. Если бы настоящая (в моем понимании) война все-таки разразилась, я бы стал солдатом Конфедерации (возвращающимся домой, на Юг, по дорогам, которые разорила Гражданская война, году эдак в 1865-м, например, в апреле), солдатом, который в пути размышлял бы о том, куда смотрит Бог или боги, если кто-то из них существует. Но нет, я оказался просто зазывалой при цирке уродов.
  Последняя реплика требует пояснения. Название книги намекает, что в центре сюжета — Галили — блудный сын богов, тысячелетний подросток, который бунтует, страдает, ищет себя, погрязает в депрессии и даже подумывает о сведении счетов с жизнью. В каком-то смысле, намек оправдан, но это лишь одна нить из множества. Только из-за названия удается как-то выделить эту нить среди остальных. Такая трактовка романа разочаровывает. Для меня эта книга стала сборищем самых разнообразных персонажей — разнообразных, но одинаково грешных, о ком бы ни шла речь: о богах или о людях. Может быть, грешников и несправедливо обзывать уродами — они всего лишь были яростными, жадными, похотливыми, самовлюбленными и жалеющими себя (а также манипуляторами, ворами и убийцами) тварями божьими. Но название «Цирк уродов» мне все-таки кажется намного правдивее, чем «Дом греха» или что-то в этом роде. Потому что в цирк уродов приходишь, желая удовлетворить низменные потребности (во всяком случае, потребность чувствовать превосходство над другими людьми я считаю низменной), а выходишь, чувствуя легкое отвращение. Так и с этим романом: предвкушаешь греховную мистику американского Юга, а получаешь семейные и междусемейные склоки и дрязги, намотанные на историю о долгом-предолгом возвращении блудного сына домой. Цирк да и только!
  
  Рик снова остановился, чтобы перечитать написанное. Получилось намного лучше, чем в первый раз, Рика даже почти не раздражали конструкции предложений. Но Рик был недоволен: это все равно не тот стиль, которого он хотел бы придерживаться. Текст может быть сколь угодно длинным, предложениям лучше быть короткими, но хорошая рецензия, по мнению Рика, должна рассказывать историю, передавая атмосферу книги и увлекая читателя рецензии за собой так, чтобы он от рецензии перешел к книге и не остался разочарованным. Иначе говоря, рецензия должна на пробу погружать читателя в книгу, и если читателю окажется неинтересно, то и с книгой он не рискнет связываться, и разочарования от нее не испытает. Обдумав ситуацию таким образом, Рик заглянул в начало второго начала и решил попытаться начать рецензию правильно в последний раз.
  
  Физически я устал так, словно разгружал вагоны поезда, который сам же и ограбил с шайкой товарищей-разбойников — то есть устал сильно, хотя и приятно, — но правда заключалась в том, что я ехал на лошади из одного конца страны в другой вот уже несколько недель и теперь просто умирал от однообразия пути, болей пониже пояса и, конечно, голода, потому что раздобыть еду на этом разоренном пути не представлялось возможным. Разумеется, у моего самоотверженного путешествия была важная цель — вернуться домой, — которая и делала мое состояние утомительно приятным, но я все равно сто раз пожалел, что вообще влез в седло — уж лучше бы остался ждать смерти там, где лежал: усталость мешала мыслить ясно и сковывала все мои члены, поэтому единственное, на что я еще был годен — это не разжимать колен и не выпускать из рук луки седла. Апрель в южных штатах уже вступил в свои права, поэтому днем я отсыпался, не боясь замерзнуть, а ночами ехал, укутавшись в походное одеяло и вцепившись всеми конечностями в коня, который, между прочим, устал не меньше моего. Было бы справедливым признать, что мой поступок (отправиться домой) был хотя и приятным, но все же подлым (я дезертировал после битвы, в которой мы проиграли) и даже глупым (до конца войны и нашего полного поражения осталось каких-то пару месяцев). И хотя я не мог этого отрицать, но в тот момент, когда пушечная канонада затихла, и я лежал на земле, приходя в себя, мне вдруг остро захотелось вернуться домой и даже показалось на секунду, что кто-то божественный с голубого неба поддерживает меня в моем решении. Лишь проведя в седле несколько дней (точнее, ночей), я задумался, а было ли небесам, Богу и всем святым до меня хоть какое-то дело? У меня появилось странное чувство, что если Бог когда-либо и существовал, то он погиб в одном из первых сражений между Севером и Югом — ничем иным нельзя объяснить его полнейшее равнодушие к своим несчастным страдающим созданиям, будь то люди иль кони. А может быть, он был ранен, ослабел Духом и сейчас вот так же, как я, осторожно пробирается Домой по разоренному Пути, ослабевший, истощенный Муками, возможно, поддерживаемый другом или в полнейшем одиночестве? Представившаяся картина настолько захватила мой оцепеневший разум, что почти весь оставшийся путь я проделал, воображая себе мир, где боги были так похожи на людей. В моем воображении родилась практически целая книга, хотя в том состоянии, в котором я пребывал, мне бы не удалось собрать разрозненные видения и мысли воедино, намотав их на нить основного сюжета. Да и не важен сюжет, это лишь уступка нормальной, доступной всем и каждому литературе, куда важнее те истории, что я мог бы вплести в полотно повествования. История женщины, которая вышла замуж за воплощенную мечту. История мужчины, который любил женщин и секс. История мужчины, который любил деньги больше женщин и секса. История мужчины, который мог полюбить только мертвецов. История женщины, которая любила женщин. История мужчины, чьи ноги, любовь и уверенность в себе растоптал конь. История отца, который любил все, что шевелится, хотя жена иногда его одергивала, чтобы их дети выросли не совсем уж ненормальными. История матери, которая знания и книги любила больше, чем своего сына. Истории всех потерянных и ушедших из дома детей. Что-то такое. Если бы мне только хватило умения и сил рассказать все эти истории.
  
  «Если бы мне только…» На этой мысли Рик снова остановился. Он чувствовал, что мысли его и слова снова уходят не в том направлении, в каком ему бы хотелось. С рецензией что-то не ладилось. Книга многогранна, в ней множество плюсов и минусов, помноженных на количество страниц, и у Рика не хватало сил ухватить все нити сразу. С горькой усмешкой Рик, конечно, признавал, что и у автора это не всегда получалось, но у автора было преимущество — он писал, что хотел, мало заботясь о своих читателях. Рик так не мог, у него были определенные обязательства. К тому же была недоступная его понимаю постирония в том, чтобы писать рецензию на книгу, где описано, как герой пишет книгу и пишет о том, как он пишет. Справиться с ней Рик мог с помощью пост-постиронии, включив в рецензию описание того, как он пишет эту самую рецензию. У него на руках было три разных начала, но все они говорили, в общем-то, об одном, поэтому ничего невозможного в таком решении не было. Приняв такое решение, Рик наконец-то почувствовал смутное удовлетворение. Оставалось только написать достойную трех начал концовку, чем Рик и занялся.
  
  >Любое путешествие рано или поздно завершается, любые войны и напасти заканчиваются — так или иначе, — поэтому нет ничего удивительного в том, что Галили в конце концов вернулся домой, а я — добрался до конца этой рецензии. К сожалению, где-то по пути моя лошадь издохла, и мне пришлось ее съесть, чтобы двигаться дальше, но это сущие пустяки: я уже вижу последний поворот и предчувствую, как за ним поставлю точку этого безбожно долгого путешествия.

  >И даже если бы я надеялся кого-то увлечь своими словами — заманить в толщу книгу, в гущу событий, в толпу грешных (омерзительно или не очень) персонажей, — чтобы читатель как следует развлекся, после этой точки мне все уже будет не важно: я покончу и с рецензией, и с прочитанной книгой и больше никогда не буду иметь в ними ничего общего. Окончен цирк, погасли свечи.

  >Напоследок запишу только одну мысль, которой не нашлось места в другом месте этой безбожно длинной рецензии, но которую я все же хочу отметить, потому что хотя она и является мыслью скучнейшего на свете зануды, которого мало кто может понять — да-да, вашего покорного слуги, — все же она не лишена некоторой оригинальности и внезапности. Я хочу сказать, что мсье Флобер был бы доволен мистером Баркером, потому что влияние авторской личности, его личной боли, сомнений, размышлений совершенно не чувствуется в тексте, хотя наверняка в нем присутствует, — а мсье Флобер как раз был сторонником самобытных текстов, которые нельзя связать с личностью, характером или биографией написавших их людей. Да, книгу можно подвергнуть психоанализу (и вот тут уже был бы страшно доволен герр Фройд, если вы понимаете, о чем я), однако результаты такого психоанализа нельзя было бы однозначно перенести на автора, потому что в тексте затейливо сочетаются смущение и похоть, и результат подобного анализа больше расскажет об особенностях человека, который этот анализ проводил, чем об особенностях автора книги — потому что, только опираясь на собственный характер и принципы, читатель может судить, насколько пошло-греховна или романтически невинна эта книга. Проще говоря, впечатления от этой книги будут разными в зависимости от того, что за человек ее прочитал, и если от моих практически бессвязных рассуждений вы сейчас пришли к мысли: «Это все чушь собачья! Нужно читать самому и лично проверять, о чем же эта книга», то я буду более чем удовлетворен. Только помните: я пытался вас предупредить. А дальше — воля ваша.

  6

  673