Рецензия на книгу
The Stranger's Child
Alan Hollinghurst
peggotty9 января 2012 г.Холлингхерст сам где-то проговорился, что The Stranger's Child весь вырос из подгузников в виде рассказа - отдельные истории отдельных людей вдруг у него сложились в один приличный толстый том, в котором подарочный набор из пяти текстов с разными вкусами неуловимо тонко, но чрезвычайно мастерски связан в очень логичное целое ленточкой из лейтмотива.
За исключением инопланетных для меня внутриполовых отношений, роман сложился в почти ностальгическое всеанглийское чтение, куда поместился традиционный джентльменский набор британской литературы: старое поместье в роли монструозной напоминалки о викторианской эпохе, джин, оксбридж, поэты, флапперы и граммофонные записи в роли необходимых точек опор для новой эпохи и роли одних людей в воспоминаниях других.
Все начинается с золотого лета 1913 года, когда в маленькое и тогда еще не-лондонское поместье "Два акра" к своему другу и однокашнику Джорджу приезжает юный и иногда знаменитый поэт Сесил Валанс, вся знаменитость которого нынче была бы выражена в скромном тысячничестве вконтактике, но тогда была гораздо внушительнее пропечатана на живой бумаге. Сесил черноволос и прекрасен, богат и баронет. Он читает семье Джорджа Тенниссона и себя, проводит несколько приятных идиллических часов в условно прекрасном лесу с несколько овцеподобным Джорджем, напивается и разбрасывает одежду, а под конец, в качестве широкого прощального жеста пишет в альбом сестре Джорджа стихотворение, которое - в преддверии "большой немецкой войны" - на какое-то время сделает его первым среди английских поэтов второго ряда.
Отсюда повествование разломится на пять частей и читателю придется последовательно перескочить из 1913 в 1926, 1967, 1980 и 2008, чтобы узнать, как золотой мальчик Сесил и его стихотворение, неожиданно воплотившееся в соль и слезы английской сентиментальности, отразились и поломались в жизни той самой Дафны, для которой было написано стихотворение, одного отчетливого академического задрота, одного жизнерадостного либертена и еще приблизительно двадцати-тридцати отдельных персонажей, которые смешались в доме Валансов в различных личных отношениях.
Чем дальше от 1913 и фактических событий вечера, тем сильнее меняются и перетолковываются воспоминания о нем, которые, по мнению Холлингхерста, есть лишь memory of a memory - мы помним не то, что было, а то, что мы об этом помним. Каждый из биографов и прочих подсосов к посмертной жизни Сесила и "Двух акров" пытается через его небольшую историю улучшить и переписать себя, точнее закрепить себя Сесилом как проявителем и хотя бы на чужих карачках вползти в историю.
The Stranger's Child - строка из Теннисона как доказательство исключительной английскости романа - вперед текста прославился тем, что не вошел в шорт-лист нынешнего букера, куда в этом году, за исключением Барнса, принимали буквы, увязанные в истории попроще и побыстрее. С одной стороны, такое решение где-то даже объяснимо, потому что после первых двух частей романа, вброшенных в читателя быстро, как сезон исключительно великолепного сериала про Англию звенящих двадцатых, наступает время долгого и неприятного погружения в гробоподобный и узкий мир Пола Брайанта, который работает клерком, всю дорогу тихо тошнится своей невысказанностью, пытается выкропать из себя сенсационную биографию Сесила и качественно морит читателя одним своим присутствием и отвратительно прекрасно сконструированным внутренним монологом. С другой стороны, обойти этот роман шорт-листом надо было очень постараться, потому что это хоть и медленное, но очень большое чтение. Такое, ну размером с Эверест, а жюри Букера как будто в этом году оценивало кочки.
В целом же, это несомненно идеальный классический английский роман, огромный жизненный пейзаж на пять частей, излишне голубое небо которого все же не делает его лубочным.
Хорошее чтение для терпеливых альпинистов.17470