Рецензия на книгу

• 

  Pavel_Kumetskiy24 марта 2020 г.

  Brothers and sisters

  Brothers and sisters unite,
  It’s the time of your lives
  Coldplay
  

    После моего возвращения из армии я обнаружил, что моё отношение к художественной литературе сильно изменилось. Если сказать кратко, то вместе с тем, что я стал ещё серьёзнее относится к тому, что читаю и как, я стал спокойнее и мягче относиться к тому, к чему бы прежде так не отнёсся, в том числе к оценке творчества Виктора Пелевина. Вот вам пример моей прежней реакции на тогда только вышедший в 2014-ом году роман «Любовь к трём цукербринам» .

  
  

  Возможно, что «Любовь к трём цукербринам» действительно слаб (для того, чтобы уверенно утверждать, мне нужно его перечитать), но зато я точно помню и знаю, что руководило мною в тот момент. Главная причина, по которой я так яро обрушился на него была в том, что я получил не то, что ожидал, потому что то время было временем зарождения моего интереса к постмодернистской литературе, и параллельно с «Цукербринами» я тогда читал или уже успел прочесть перевод книги Томаса Пинчона «Gravity’s Rainbow» , впечатление от чтения которой я и сравнил с впечатлением от несчастных «Цукербрин». Я помню, что во мне буквально всё кипело от того, что в них я увидел жалкую пародию на то, что считал настоящим постмодернизмом - однозначно, она не попала тогда под мои признаки настоящего, хорошего постмодернистского произведения (сегодня же мне смешна такая оценка в принципе, потому что читая сейчас «Gravity’s Rainbow» я обнаружил, что она мало общего имеет с тем опусом, что я на самом-то деле тогда прочёл - с её переводом «Радуга тяготения» ). На тот момент я был абсолютно искренен в своей беспощадной критике «Любви к трём цукербринам» и готов был аргументированно её отстаивать, руководствуясь своим видением "хорошего постмодернизма". Дочитав сегодня «Священную книгу оборотня», я ещё раз обдумал в чём именно я был не прав: в форме выражения своего мнения - для меня сегодняшнего она является примером атавизма радикального непринятия чужого мнения в силу ошибочного восприятия этого мнения как прямую атаку на моё мнение касательно того, что я считаю имеющим право на существование, а что нет, а так же примером банальной нехватки умений профессионально доводить до конца своё действие, придавая ему законченную форму цельной, аргументированной мысли. Помимо этого сейчас я стал иначе относиться к содержанию художественных произведений: мне уже в меньшей степени важно то, с помощью каких кирпичиков автор складывает своё произведение (будь то "Матрица" или игра Angry Birds как в «Цукербринах»), потому что мне важен в первую очередь смысл того, что он транслирует своим произведением, вернее не "смысл", а возникающий от чтения вектор мыслительной направленности, который представляет сумму формы произведения, его содержания, и всего того, что к нему относится уже за пределами книги, в что входит в том числе и мой личный опыт его прочтения и сопутствующие этому события (например, встреча с автором или просмотр интервью с ним). Насколько я помню, в «Любви к трём цукербринам» Пелевин главным образом транслировал свою рефлексию о тогдашней стремительно набирающей темпы всеобщей интернетизации (о как новой над-реальности) и размытии границ между обычной жизнью и вымышленной над-реальностью, и о том, что ему, собственно, наплевать на то, что происходит, потому что он "в своём познании уже преисполнился" и ему остаётся только разводить руками. Теперь же, продолжив читать предшествующие «Цукербринам» произведения Пелевина, мне яснее становится его позиция по отношению к читателям, потому что он одним из первых подробно описал то, что нас тогда окружало и что будет окружать, а его воспринимало большинство читателей лишь как "смешного чувака, пишущего книги про галлюциногенные грибы" (именно в такой форме впервые я и узнал от окружающих взрослых (!) ещё в школьные годы о Викторе Пелевине, впервые столкнувшись с людским невежеством и с тем, как люди работают в большинстве своём с литературой - никак). Конечно, он сам в этом виноват, но поскольку они оценивали его тогдашние произведения через призму "грибов" и "забавного затворника" по той причине, как я считаю, что им просто не хватило либо навыков, либо банально желания попытаться понять его произведения, он, расслабившись из-за отсутствия конкуренции, начал в сравнении со своими старыми произведениями халтурить и попал ровно в ту же ловушку, что и тогдашний я - мне не хватало навыков огранять форму своих мыслей, а он эти навыки потерял или забыл, как ими пользовался прежде, начав использовать зачем-то действительно заезженные уже до дыр отсылки к культурным феноменам (например, к "Матрице"), отчего вектор направленности его мыслей терялся в этих неудачных примерах формы его сочинений. Уже после «Цукербрин» волна критики его нового творчества только возрастала, и для того, чтобы снова "оказаться в седле" Пелевину, понадобилось сильно разозлиться на рецензии Дмитрия Быкова о его «Смотрителе» и «Лампе Мафусаила...» , в которых он уже чуть ли не ставит Пелевина на полку к исписавшимся авторам, но зато благодаря этому случился ренессанс в виде «iPhuck 10» (во время службы в армии я случайно однажды начал читать его с экрана телефона и дочитав до конца ознакомительного фрагмента дал зарок себе дочитать книгу по возвращении домой, потому что Пелевин is back again).

    Вы спросите: "К чему вся эта преамбула о «Цукербринах» в рецензии на «Священную книгу оборотня»?", - на что я отвечу, что дело в том, что именно об этом она и заставила меня задуматься: о том, что впечатление от результата чтения в огромной степени заложены в самом читателе уже до того момента, как он откроет книгу, потому что он может быть как и в положительную сторону, так и в отрицательную ослеплён-окрылён своим предвзятым (не в негативном смысле слова, а нейтральном) комплексным отношением к работам автора, и в погоне за "сверхоборотнем"-впечатлением читатель упустит, что оно уже находится в нём самом, и он "не в ту сторону воюет", когда начнёт его критиковать, оценивая.

    «Священная книга оборотня» является классическим примером литературы постмодернизма, играющая со старыми (даже сказочными) феноменами. В основе произведения Пелевин использовал сказочный образ кумушки-лисы, которая "мимо пробежала, хвостиком начудила" и устойчивое выражение "оборотни в погонах", с чьей помощью он сформулировал свои идеи о том, как в то время, когда ничто не представляет ценности (книга была издана в 2004-ом году), можно снова находить какие-то смыслы и самое главное - в ком их искать. Прекрасно понимая, что "никаких философских проблем нет, есть только анфилада лингвистических тупиков, вызванных неспособностью языка отразить Истину", Пелевин, как это не странно может звучать от человека, написавшего «Числа» или «Generation П» , отводит чувству взаимной любви большое значение, показывая, как с помощью неё можно духовно стать богаче и мудрее, одновременно с этим напоминая читателю, что на самом-то деле любви не существует - есть известные механизмы гормональной привязки и чувства страсти, похоти, вожделения, зависимости, манипуляции, а корни же того, что по его мнению может привести к обогащающей обоих партнёров любви, находятся в самом человеке и в его представлении о ней и тем, как он с этим представлением работает, но в тоже время любовь никогда не подчинится рациональному разуму:
  

  
  

  В любви начисто отсутствовал смысл. Но зато она придавала смысл всему остальному. Она сделала мое сердце легким и пустым, как воздушный шар. Я не понимала, что со мной происходит. Но не потому, что поглупела — просто в происходящем нечего было понимать. Могут сказать, что такая любовь неглубока. А по‑моему, то, в чем есть глубина — уже не любовь, это расчет или шизофрения.

  
  

  Задние ряды уже догадались, что тут можно приплести метамодернизм и то, как Пелевин уже в 2004 году описывал его идеи, но я не считаю, что это будет верно, потому что я склоняюсь считать «Священную книгу оборотня» всё-таки психофилософским сочинением в частности из разряда "Кастанеда для чайников" или отдельное эзотерическое (пелевинское) учение "для чайников" в общем, то есть на мой вкус истории не хватило художественной глубины для того, чтобы я мог поставить его в один ряд с произведениями метамодернизма. Да и не в -измах дело, потому что дух времени что в «Священной книге оборотня», что в предшествующих ей «Числах», соответствующий российской действительности, представлен в обоих работах с невероятной (сегодня уже даже пугающей), предсказывающей будущее точностью. Неслучайно из книги в книгу Пелевин обращается к теме чикизма, олигархии и описывает полную доминацию этих социальных страт над институтом культуры в частности и вообще над всей нашей жизнью в целом, потому что:

  
  

  Любой серьезный человек, чем бы он ни занимался, подсознательно примеривается к нарам и старается, чтобы в его послужном списке не было заметных нарушений тюремных табу, за которые придется расплачиваться задом. Поэтому жизнь русского мачо похожа на перманентный спиритический сеанс: пока тело купается в роскоши, душа мотает срок на зоне.

  ...
  

  Я, кстати сказать, знаю, почему дело обстоит именно так, и могла бы написать об этом толстую умную книгу. Ее мысль была бы такой: Россия общинная страна, и разрушение крестьянской общины привело к тому, что источником народной морали стала община уголовная. Распонятки заняли место, где жил Бог — или, правильнее сказать, Бог сам стал одним из «понятиев»: пацан сказал, пацан ответил, как подытожил дискурс неизвестный мастер криминального тату. А когда был демонтирован последний протез религии, советский «внутренний партком», камертоном русской души окончательно стала гитарка, настроенная на блатные аккорды.

  
  

  И в конце страшный вывод: но как ни тошнотворна тюремная мораль, другой ведь вообще не осталось.
  

    Пока лишь нескольким романам Пелевина удалось стать моими любимыми - «Омону Ра» и «Generation П» . Много его работ я ещё не читал, но думаю, что вряд ли что-то сильно изменится в другую сторону в этом вопросе, потому что остальные прочитанные мною тексты Пелевина (кроме упомянутых двух и ещё «Жизни насекомых» ) для меня как эссе, предлагающие отправится в легкое путешествие в психологическую метафизику с присущим им узнаваемым злободневным колоритом, но от этой лёгкости они не становятся хуже - я не могу назвать их любимыми, функцию же они свою для меня выполняют.

  7

  2,7K