Рецензия на книгу

• 

  Ingris3 марта 2020 г.

  Женщины на войне

  Сборник из многих и многих воспоминаний - рассказы о Великой Отечественной неименитых женщин, собранные десятилетия спустя белорусской журналисткой. Тех, что воевали - летчиц, моряков, танкистов, снайперов, зенитчиц... Тех, что были на фронте без оружия - медиков, регулировщиц, связисток, шоферов, прачек, поваров... Тех, кто помогал родине в тылу врага - партизанок, подпольщиц... Тех, кто выживал на захваченной врагом земле и тех, кто трудился из последних сил в советском тылу... Эта книга о том, как "тяжка и страшна война даже в своей обыденности", о "человеческой жизни в нечеловеческих условиях", о подвиге скорее в смысле подвижничества, а не одолении врага. Женщины справлялись с любой военной специальностью и, конечно, были незаменимы на "женской работе". Женщины сильнее ощущали перегрузки войны и "мужской" военный быт, ведь устав не учитывал даже физиологию женщин, а мужчины-командиры (молодняк же) часто действовали именно по уставу. И какое разное представление в тылу было о фронтовиках: если мужчины - то "победители, герои, женихи, у них была война", если женщина (пусть даже с орденами) - "а на нас смотрели совсем другими глазами".
  

  
  
  Мужчина возвращался, так это герой. Жених! А если девчонка, то сразу косой взгляд: „Знаем, что вы там делали!..“ И еще подумают всей родней: брать ли ее замуж? Честно признаюсь, мы скрывали, мы не хотели говорить, что мы были на фронте. Мы хотели снова стать обыкновенными девчонками. Невестами…

  Девочки взрослели на войне быстрее мальчишек - с каждой разделенной болью, а боли было бескрайнее море...
  

  
  "Женщина от жалости взрослеет. Я была девчонкой, меня бы саму еще пожалеть, но столько увидела и пережила уже в первый год войны, что чувствовала себя взрослой женщиной. Когда вот такому мальчишке на твоих глазах отрежут руку или ногу, детское быстро выветрится из головы. "
  

  И по прочтении - разделяешь мысль автора:

  
  "Разные чувства борются в моей душе: восхищение и растерянность, удивление и протест, боль и сочувствие. Они заставляют меня еще пристальнее вглядываться в это лицо, вслушиваться в этот голос. И думать о том, каково же им, живущим одновременно в двух временах-в дне вчерашнем и в дне сегодняшнем. Они пережили то, что мы можем только знать. Должны знать! Хотя не всегда, может быть, хотелось бы знать. Но вспомним великого Толстого, который поймал себя на этом чувстве и тут же осудил его: "Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжело раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы,- это дурное чувство..." Мы не их, несущих эту тяжелую память, жалеем, а себя. Чтобы по-настоящему пожалеть, надо не отказаться от жестокого знания, а разделить его, взять часть и на свою душу.
  

  Проблема книги в том, что Алексиевич любит сенсации больше факта, и что тут в книге реальные воспоминания, а что - домыслы и искажение, проверить затруднительно.

  2

  422